На исходе второго дня, после тяжёлого общения с пациентом-суицидником (Мансветов работал психиатром), Андрей приехал к Наташе в крайне раздражённом состоянии духа. Взяв со стола пневматический пистолет, он решил было пострелять с балкона, но хозяйке удалось его уговорить отправиться с этой целью на улицу — а заодно и поглазеть на нелепейшие объекты современного искусства, наполнившие город по случаю фестиваля. В лучшем случае эти экспонаты вызывали у людей недоумение, чаще всего едкую критику — видимо, в этом и состоял замысел организаторов фестиваля. Вместе с Андреем и Наташей в дорогу отправились также я и Наташина подруга Юля. Вскоре злорадное настроение передалось всем участникам прогулки, и тут нам встретился подходящий арт-объект — целлулоидная фигура в дешёвом спортивном костюме, кое-как прилепленная скотчем к какому-то памятнику. Глухо зарычав, Мансветов забрался на памятник и стал отдирать «спортсмена». Когда манекен упал на асфальт, мы поняли, что со стороны он донельзя напоминает труп — особенно, при плохом освещении и если не всматриваться.
Взяв тело за нижнюю конечность, Андрей потащил его по улице, бросаясь то под ноги прохожим, то под колёса машин; Наталья зверски вращала пистолетом. Зарулили в продуктовый. «К вам с трупами можно? Нам два литра томатного сока и самого говённого пива — ему уже всё равно», — потребовал Андрей у абсолютно равнодушной к происходящему продавщицы. Облив труп соком, и выпив из горла полбутылки пива, он потащил тело дальше, перекрывая движения на Ленина — главной улице Перми.
Что делать дальше, мы не представляли. Наташа сказала, что можно его оставить у краевой администрации, но это действие осталось бы без последствий, и потому было не интересно. Я предложил пойти к Петропавловскому собору: утром меня оттуда выгнали при попытке сделать фото. Злорадно хохоча, я сказал, что будет неплохо прислонить тело к паперти, накидать монеток и проследить, когда уберут. Но собор был далековато, и мы решили просто утопить урода в городском фонтане, пущенном в честь фестиваля.
Волоча за собой надувное тело, Андрей целеустремлённо топал в глубину сквера, но тут впереди замаячили первые встреченные нами за это время милиционеры. Столкновение было неизбежным. Наклонив голову, Андрей шёл вперёд с таким видом, с каким шли на таран лётчики-камикадзе. Не выдержав психологической атаки, милиционеры плавно поменяли траекторию движения, скрывшись в кустах, а через минуту от Драмтеатра на большой скорости уехала машина с мигалкой. Гнусно захохотав, Андрей подбежал к фонтану и швырнул тело в воду. Тут же последовали выстрелы из пневматики, но накаченное воздухом создание никак не хотело тонуть. Юля принялась топить «труп» вручную, и тут я заметил свисающий с дерева электрический провод с розеткой, явно забытый при ремонте фонтана. Можно только догадываться, что было, если бы провод дотягивался до воды…
Повторю, днём мы были паиньками. Я выступил на фестивале и последовавшем за ним Дне города в сумме раз шесть — причём, один из разов в качестве блюзового гитариста-импровизатора в дуэте с местной рэгги-звездой Андреем Гарсиа, потомком испанских революционеров. Бритоголовый пермский поэт Алексей Селюнин под это читал стихи, по-мамоновски подпрыгивая, а я цитировал «Звуки Му» в микрофон для подпевок, и всё это вместе с местным рэп-ансамблем. Несколько раз мы читали детям лекции по литературе! В библиотеке! Мы рисовали цветочки и вишенки! Мы ходили с воздушными шариками! Старшеклассница Катя нашими усилиями три дня подряд посетила столько культурных мероприятий, сколько не посетила, наверное, за год, приезжая под вечер домой на такси за счёт фестиваля. За рулём был, естественно, Макс Зильберман.
В один из дней Наташа организовала мой квартирник, на который пришло два десятка человек, включая Мерлина, Зильбермана, нескольких волонтёров и моих друзей из Екатеринбурга — Серёжу Ивкина с Таней Климкиной. Я спел всё самое актуальное, плюс кое-что из программы 1996 года. Выступление перемежалось байками из арсенала местного тусовщика Серёжи Кабанова; я назвал его выход «Кабанов-шоу». Люди были в восторге, а хозяйка попросила меня организовать приезд полного состава «Происшествия» — ориентировочно на октябрь, так как до этого на Урале многие ездят на картошку. Впрочем, в октябре 2010 года мои мысли были далеко от Урала, и никаких гастролей не состоялось.
Вечером после сейшена мы бродили компанией по Перми, размахивая недавно купленным британским флагом. «США с Англией сыграли 1:1», — многозначительно отвечал я недоумённым горожанам на их вопросы. «А что, наши уже в городе?» — спросила меня с нарочитым одесским акцентом какая-то старушка, пока мы стояли с ней на светофоре, чтобы перейти Комсомольский проспект.
Когда фестиваль закончился, мы устроили небольшую заключительную тусовку с шашлыками на берегу Камы, а вечером посейшенили в саду с пермскими неформалами. Потом меня посадили на поезд — жутко дорогой и слишком быстрый… Когда я ехал, почему-то мне в голову лезло граффити, увиденное недалеко от Наташиного дома — неряшливо нарисованная птица и надпись «ГАДКИЙ УТЁНОК ГАМЛЕТ». Я знал, что «Гамлет» — это подпись художника, являющаяся, скорее всего, одновременно его социотипом, но всё равно представлял себе такое вот необычное существо — гадкого утёнка Гамлета, и себя в этой роли. Из этого недовылупившегося персонажа городского фольклора, в отличие от Катиного выпускного платья, так и не получилось песенной истории — зато получился неплохой рассказ. Впоследствии я взял псевдоним Гадкий утёнок Гамлет в качестве подписи к своим фотографиям.
В Екатеринбурге я пробыл недолго: сначала встретился с друзьями, потом с родственниками, потом знакомый писатель Витя Харин посадил меня на автобус до Челябинска, и я всю дорогу с огромным удовольствием читал его книжку. Автобус прибыл в центр города, на Алое поле. Я устроился на остановке, сев прямо на свой забитый книгами рюкзак. Денег в кармане было немного, но их ровно хватило на такси до Лены Романенко, куда вскоре приехал и Миша Придворов. Мы сидели и болтали большую часть дня.
Потом я весь вечер общался с дедом Христофором. Он мне рассказал подробности своей биографии, которые раньше не афишировал: о ссылке в Казахстан, о трудармии и Бакаллаге, о том, как после демобилизации его направили учиться в Тимирязевскую академию и строить птицефабрику (руины её и сегодня можно было увидеть на окраине деревни). Не представляю, сумел ли бы я выжить на его месте, сначала выживая в советском концлагере, а потом дослужившись до десятника и бригадира… Его рассказ тоже нашёл себе место в «Северной земле»: «Освоена тундра. Вчерашний герой боролся со льдами — теперь он на зоне».
Вернувшись к десяти утра в Челябинск, чтобы вечером выступить на квартирнике, я решил немного поприкалываться в стиле Перми. Дойдя по пешеходной улице Кирова до украшающих её уличных скульптур, я нашёл знакомое по прошлым приездам изваяние дамы, смотрящей на своё изображение в огромном зеркале. Упершись в скульптуру спиной, а ногами в зеркало, я сел прямо на брусчатку, после чего достал электробритву и стал флегматично бриться, вызывая оживление среди редких и, по большей части, похмельных прохожих. Поприкалывавшись вдоволь, я собрал пожитки и потопал на работу к Мише Придворову. После взрыва адреналина в Перми моё челябинское состояние было, как ни крути, каким-то похмельным…
Квартирник проходил у Вадима Ревы из группы «Трамвай», с которым я имел удовольствие познакомиться уже непосредственно на месте событий. Время мы провели довольно продуктивно: я спел штук десять песен, показал все книжки… и тут стало пора ехать на вокзал. В итоге я впервые в жизни не доиграл концерт до конца, но слушателей, вроде бы, недовольными не оставил, т.к. лучшие песни всё-таки успел спеть и, к тому же, пообещал в следующий раз привезти «Происшествие». На вокзале я даже успел на поезд, но в последний момент мне не хватило денег на билет. Пришлось довольствоваться следующим за ним, «Караганда — Москва», проходящим Челябинск в 5.00 утра. Дядя Слава, по дороге без устали ругающий власть, как обычно, довёз с ветерком…
В Уфе к нам в плацкарт подселили испуганную плачущую женщину с шестилетним сыном: их обокрали на казахской границе, вытащив деньги и телефон. Ей оказалась тридцать пять лет, и она ни разу в жизни не выезжала за пределы родного Узбекистана, а тут такой шок, да ещё в чужой стране, где ничего не знаешь. Ехала она в Петербург искать мужа, который три года назад уехал на заработки и вскоре забил на семью. Пришлось успокаивать человека. Женщина поела, выспалась, почувствовала себя лучше, стала общительной и улыбчивой. С её мальчишкой играл, наверное, весь поезд — а он никак не мог понять, почему никто вокруг не понимает узбекского… Когда поезд почти дошёл до окраин Москвы, она позвонила в Петербург, и муж пообещал встретить её на вокзале. Я помог дотащить им вещи до зала ожидания, там мы и расстались. Потом я сел на электричку и доехал до платформы Ухтомская, откуда ещё долго волок рюкзаки с нераспроданными книжками. Вспоминая об узбечке, я думал, что мне по сравнению с ней не на что жаловаться — так и дополз до дома…
