К сожалению, никто из музыкантов не составил мне компанию, и 7 июля я отправился в путь один, решив посетить заодно, как обычно в случае поездок на Урал, Екатеринбург и Челябинск.
Разумеется, мне страшно хотелось повторить легендарный пермский выезд 1997 года, но в итоге эта поездка запомнилась ещё больше. Кстати, потом, перед отъездом из Перми, я предпринял титанические усилия по поиску Алексея Богомазова («Хантера»), которому благодарен за всё хорошее, сделанное для меня в 1997 году, но этот легендарный человек как сквозь землю провалился – притом, что до этого мы пару раз пересекались в Интернете и, казалось, особых преград для встречи нет. К неудаче пришлось отнестись философски – видимо, в жизни и впрямь есть страницы, которые переворачиваются только полностью.
Добирался до Перми я довольно тяжело. Поезд был переполнен в дугаря пьяной гопотой, но в районе Глазова они, наконец, проспались, присмирели, и тут оказалось, что они никакие не гопники, а омские строители, возвращающиеся с шабашки, и работа у них, можно сказать, интеллигентная – строят газпромовские бензозаправки. Я удачно спел «Ватерлоо-роуд» и «Садовое кольцо», благодаря чему мне помогли в Перми дотащить рюкзаки до моста. Дальше я уже старался сам – на ходу торгуясь с таксистами (продал в поезде соседу по плацкарту книжку Придворова, на эти деньги и доехал). Из окна машины Пермь казалась похожей на Казань, только выглядела чуть более благоустроенной и чуть менее криминальной. По закону подлости, когда я вылезал из машины с двумя рюкзаками книг, пошёл проливной дождь.
В краевой библиотеке, где мне назначили встречу организаторы фестиваля, было тихо. Волонтёры, набранные из числа местных студентов, пили чай, и мой приезд привнёс оживление в их среду. Позвонив в оргкомитет, я выяснил, что Лёше Евстратову, судя по всему, в Перми я не особо нужен, а ещё то, что он бухает в полный рост со статусными московскими литераторами, прожигая время бессмысленно и беспощадно. Впрочем, приехавший вскоре в библиотеку Андрей Мансветов – поэт, с которым я познакомился ещё на квартирнике в «Отеле Калифорния» – позвал работать в оргкомитет фестиваля, и я, конечно, согласился. Кроме Мансветова из героев былых времён были найдены подавшийся в таксисты музыкант Макс Зильберман и Миша Мерлин – тот самый, который подарил мне на квартирнике 1997 года электронные часы в качестве «функционального заменителя фенечки».
Вписался я у совершенно безбашенной Наташи Бессарабовой. На вид ничем не примечательная женщина, бухгалтер, мать девятилетнего мальчишки, она вела удивительную жизнь. Входная деревянная дверь в её квартиру была разбита в щепки – как оказалось, метательными ножами. В сумочке Наташа носила пневматический пистолет и мечтала об автомате Калашникова. Кроме того, Наташа закупала промышленные запасы водки и поила ей гостей, которые тусовались у неё неделями. Круг её «детей» составляли местные поэты и музыканты, из которых выделялся поэт Алексей Селюнин, наделённый мощнейшим актёрским талантом. Видеофильм, в котором Селюнин сбривает волосы, одновременно исполняя стихи и песни на уголовную тематику, вверг меня в состояние глубочайшего культурного шока.
Ночью того же дня на квартиру Наташи пришёл Евстратов с двумя московскими собутыльниками, один из которых, оппозиционный журналист Аркадий Бабченко, по недомыслию зарядил палочкой для суши детский арбалет и прострелил навылет мой чехол для гитары. Уже через два дня чехол внезапно разошёлся сразу по всем швам, от полученного ранения скончавшись. От огорчения я неловко уронил гитару, и она, ударившись об асфальт низом, лишилась пяти струн сразу (впрочем, их всё равно давно было пора менять). Зайдя в музыкальный магазин, чтобы купить новые струны взамен утерянных, я приобрёл заодно огромный британский флаг – просто из-за любви к прекрасному. Потом он очень пригодился.
Мансветов представлял меня везде и всюду в качестве известного московского писателя, и мне, конечно, это нравилось. Было любопытно рассказывать о своих взглядах на прозу и поэзию – пермские ребята и девчонки явно нечасто говорили об этом, а тут выяснилось, что и тема интересная, и у каждого есть какой-то маломальский, пусть даже школьный опыт, свои взгляды. Особенно забавно было участвовать в жюри отборочного этапа «слэма» – поэтического турнира. Стихотворения участников были слабыми, любительскими, но в них чувствовалось стремление к духовному росту через чтение, попытки творчества – словом, личное участие в русской культуре. Чем больше я задумывался об этом, тем более мне казалось важным, что настоящему писателю, каким я хотел быть, ни за что нельзя прощать плохие, непереносимо ужасные тексты, но обязательно надо любить их авторов – поскольку именно они являются наиболее пристрастными читателями. В общем, в конечном итоге я почувствовал себя в шкуре критика, готового к спонтанному анализу воспринятого на слух текста. Наверное, так же себя чувствовали мои преподаватели на Форуме молодых писателей…
Утро второго дня поначалу не предвещало ничего особенного. Выйдя из дома, я поел в ближайшем кафе, после чего приехал снова в краевую библиотеку – ждать Мансветова, так как больше делать там было нечего. Волонтёры были уже другие, но я легко нашёл с ними общий язык. Разложив книги на столике в ожидании того, как они продадут себя сами, мы сели пить чай, и я заиграл себе под нос «Ватерлоо-роуд». Девушки, сплошь второкурсницы аграрного университета, читали друг другу вслух Придворова, а особо циничные – Бантиков-в-слезах. Смеялись и те, и другие.
Старшеклассница Катя Макарова, как она позже рассказывала, зашла в комнату, просто-напросто услышав звук гитары. Когда дверь приоткрылась, волонтёры подумали, что она участница фестиваля, а я решил, что она из волонтёрского штаба. Девочке придвинули стул и предложили чай с таким видом, будто её появление входило в наши планы точно так же, как и сам этот чай. Когда же выяснилось, что Катя попала в наш круг случайно, мы со студентами очень обрадовались и, конечно, пригласили её на все фестивальные мероприятия.
– Ты в каком классе? – спросил я.
– В девятом. У меня скоро выпускной, и я буду в красивом платье, – гордо ответила она.
Посмотрев на девочку, я подумал, что мне симпатичен её романтический образ, и тотчас представил Катю в моде начала двадцатого века, как это было принято в женских гимназиях. Я читал нечто подобное у Вениамина Каверина в романе «Перед зеркалом»: «…на гимназическом балу в Перми… он увидел Лизу впервые – что-то розовое, белое, с широко расставленными то зелеными, то серыми глазами». В памяти всплывали прекраснодушные признания из девичьих писем героини:
…Если вы считаете меня другом (в письмах это видно только из обращения), то будем переписываться. Если нет – то лучше бросить. (…) Я доверчива и непостоянна в своих суждениях, что, кстати, видно из предыдущих строк.
В тот момент я ещё не понимал, насколько важную тему подсказала мне эта девочка. Но, к счастью, наше общение на этом только началось: она забыла у нас ноты, потом за ними вернулась на фестивальные чтения, и с этого момента приходила к нам настолько часто, насколько могла.
Всё сложилось в единое целое двумя днями позже, когда я собирался уезжать. Мы втроём – Катя, Андрей и я – общались на темы литературы (особенно поэзии), и поэтому практически любой разговор так или иначе приводил к любимым книгам. Я опять решил привести в пример Каверина, но было понятно, что «Перед зеркалом» слишком малоизвестное произведение, и потому я напомнил про другой, самый известный его роман – «Два капитана». Оказалось, что Катя его не читала. И тут меня озарило второй раз:
– Постой… там же главную героиню тоже зовут Катя… Да, тебе обязательно нужно прочесть эту книгу…
Сюжет произведения мгновенно разложился у меня в голове на составляющие, но обратно собрался совсем в другом виде, напоминая себя лишь отдельными эпизодами. Я представил себе главные узловые моменты: провинциальную гимназистку в выпускном платье, терпящий бедствие в арктических льдах самолёт и самого Вениамина Каверина, начавшего писательскую карьеру в первые годы Советской власти и умершего в разгар Перестройки. Только это, как мне казалось, и могло выразить наилучшим образом выстраданную идею «Северной земли», под которой я понимал, естественно, не архипелаг с таким названием, а Россию как таковую – страну, расположенную на севере земного шара. Пораженный неожиданным полётом воображения, я схватил гитару и к написанным годом ранее строкам о начертании полюса на средневековых картах дописал два новых восьмистишия. Позднее было придумано всё остальное – пять частей с разной мелодией и энергетикой, но вписанных при этом в единую, строгую ритмическую сетку. Эта была первая моя сюитная композиция со времён «Юродивого», но при этом несомненно более целостная и эмоциональная. Песню я назвал «Северная земля», но в народе, конечно, чаще звучало название «Катерина читает письма» – по одной из строчек, написанных в тот день в Перми:
В воскресенье в саду оркестр начинает играть с утра,
И ухаживают за барышнями юнкера,
Мариинской гимназии дамы строят слишком суровый вид,
И лишь только Катюша одна у окна сидит.
Катерина читает письма, в этих письмах который год
Терпит бедствие в водах Арктики самолёт.
За штурвалом сидит небритый и отчаявшийся человек,
Катя любит его, но не может послать привет…
Катя Макарова была польщена, что в честь неё написали песню, да ещё явно лучшую в моём репертуаре. После моего отъезда я подговорил Наташу Бессарабову, чтобы она передала девочке подарок на шестнадцатилетие – роман «Два капитана». Потом Катя подросла, стала студенткой, потом журналисткой, и мы до сих пор иногда переписываемся, обсуждая жизненные события и любимые книги.
