По дороге мы заехали в Торжок, чтобы устроить фотосессию. Прежде я уже бывал там два раза — сначала во время автостопных экспедиций 1997 года, потом в 2001 году — специально ездил фотографировать город. В этот раз мы тщательно облазили все достопримечательности.
К приезду в Петербург выяснилось, что Василиса решила нас покинуть, дав ключи от квартиры и уехав ночевать куда-то ещё. Мы, по правде говоря, рассчитывали на совместную пьянку, заранее купив бутылку «Мартини», но Вася была непреклонна. «Эта скотина променяла мою любовь на какой-то диван!» — пафосно заявила Верясова, и после того, как Василиса уехала, мы вчетвером написали совершенно дурацкую лесбийскую песню, которая была бы, наверное, забыта, как и многие другие наши шутки, но в 2015 году удачно вписалась в репертуар панк-группы “Блуждающие гормоны”:
Ты уехала с другом на Васильевский остров,
Разбив моё счастье, ты ушла насовсем.
Разложила диван блин, подарив мне надежду,
Но опять не сложился наш любовный тандем.
И непочатая бутылка мартини, непочатая бутылка мартини,
Непочатая бутылка мартини, что я купила своей богине.
Напишу тебе песню не такую, как раньше,
Без любовных признаний, напишу, всё как есть,
Ты всегда притворялась, ты меня не любила,
Растоптала мне разум о девичую честь.
И непочатая бутылка мартини, непочатая бутылка мартини,
Непочатая бутылка мартини — ну что ей надо было, этой скотине?
Выйдя на следующий день на улицу, мы обнаружили, что попали на День города. Несмотря на дождь, настроение было весёлое: питерский День города был совершенно не похож на аналогичный московский праздник. На перекрытом Невском проспекте шёл костюмированный парад, к которому с удовольствием присоединялись горожане. Особенно довольными выглядели дети. Милиции, в отличие от Москвы, было совсем немного. Я купил огромный российский флаг и шёл, размахивая им, до самой Петропавловский крепости (потом этот флаг стал любимой игрушкой моего сына).
К вечеру у Василисы собралась многочисленная публика. За окном шла гроза. Одни люди приходили, другие уходили, а мы гоняли для них свой репертуар по кругу, и от этого было тепло… Среди зрителей в тот вечер появился также наш бывший басист Фёдор Мальгинов, заехавший по своим делам в Питер. А один из слушателей, как выяснилось, приехал на наш квартирник аж из Архангельска. Наш концерт длился несколько часов…
На следующее утро мы решили воспользоваться наличием машины и отправились путешествовать. Так как основным генератором идей был Лёша Шмелёв, культурная программа получилась вдохновенно некрофилической. Сначала я был не в восторге, но потом решил, что не будь Шмелёва, никогда бы не заставил себя объехать эти локации. Да и наличие машины очень облегчило нам задачу.
Сначала мы посетили могилу Александра Башлачёва на Ковалёвском кладбище (легендарная берёза действительно оказалась увешана бубенцами), а на обратном пути отправились искать место расстрела Николая Гумилёва у реки Лубья.
Об этом заброшенном в лесу артиллерийском складе, ставшем местом гибели нескольких тысяч человек, нам рассказывала питерская поэтесса Нина Энская, однажды достигшая братской могилы пешком вдоль русла реки. Ко времени нашего появления у Лубьи место расстрела стало доступным также со стороны шоссе: к нему вёл деревянный настил, вдоль которого были развешаны многочисленные указатели, иконы и биографические сведения о погибших. Но несмотря на ухоженность, менее страшным это место не стало. В воздухе витало ощущение насилия, как на местах сражений Великой отечественной войны. Река текла внизу под обрывом. Мы знали, что людей ставили на край таким образом, чтобы тело после выстрела падало с обрыва в воду, причём осуждённые на казнь видели, как расстреливают других осуждённых — якобы во имя идеалов свободы, равенства и братства. Было трудно поверить, что эта тошнотворная страница истории вообще имеет отношение к нашей родной стране, день рождения одного из величайших городов которой мы так радостно отмечали накануне…
Подобно современникам Николая Степановича, я не сомневался, что он встретил смерть достойно. Именно Гумилёв говорил о воинской отваге поэтов-бардов, умиравших на поле боя. Один из биографов поэта, Николай Оцуп, писал, что как-то они с Николаем Степановичем встретили грузовики, в которых вооружённые курсанты везли арестованных матросов, участников Кронштадтского мятежа. «Братцы, помогите, расстреливать везут!» — послышалось с одного из грузовиков. Гумилёва передёрнуло. «Убить безоружного — величайшая подлость», — сказал он. — «А вообще смерть — не страшна».
Я не раз пытался понять, почему именно Николай Гумилёв стал одной из первых жертв красного террора среди поэтов. С политической точки зрения этому нет никакого разумного объяснения: Гумилёв не был участником вооружённого сопротивления и даже, по сути, не агитировал против Советской власти. Да, он точно не пережил бы 1937 года. Он мог вообще не дожить до тридцатых. Но почему так рано? Я думаю, Гумилёв совершил главное преступление против власти: он настолько презирал её, что не считал нужным хоть сколько-нибудь это скрывать. Когда он говорил работникам Пролеткульта, что он монархист, собеседники воспринимали это как шутку. Когда на лекции по марксистской поэзии он рассказал революционным матросам Балтфлота, что хорошей поэзии способствуют в первую очередь вино и женщины, это тоже казалось разновидностью утончённого аристократического стёба. Но это был не стёб. Это был вызов: смотрите, мрази, вот он я, я живу в другой реальности — и что вы можете сделать с моей духовной свободой? И у мразей не нашлось никаких контраргументов, кроме артиллерийского склада на реке Лубья…
На обратном пути из Петербурга в Москву к нашей компании присоединилась Романа Езловецкая — дочь моей подруги Светланы. Девочку, сбежавшую из дома после ссоры с матерью, объявили в розыск, но кроме Питера, Нюсе было ехать некуда, и поэтому перехватили её очень быстро — на Московском вокзале. Общение с милицией оказалось удивительно мирным: беглянка, отделавшись лёгким испугом, была препоручена бывшей соседке Езловецких по коммунальной квартире. После этого мы с Наташей вызвались доставить девочку на машине в Москву, благо у нас было одно свободное место. Романа оказалась отличным попутчиком, и дорога доставила нам немало удовольствия.
Вскоре после приезда состав группы «Происшествие» изменился ещё один раз, и на этот раз масштабно: 18 мая к группе присоединились Вишнёвы — Саша в качестве басиста и его жена Аля (Альбина) в качестве аккордеонистки. Переговоры с Сашей на эту тему шли довольно давно — за год до этого, после моего сорвавшегося выступления в «ОГИ» мы уже разговаривали на тему возможного сотрудничества, причём Саша Чекалов записал этот разговор на камеру, а потом сделал на его основе любительский фильм. Что касается Али, то она оказалась очень симпатичной, компанейской женщиной, с которой было приятно общаться и без музыки, однако для группы Альбина сделала очень многое. Её аранжировочные решения продолжали использоваться и тогда, когда Аля уже больше не выступала с «Происшествием», и написанное ей соло можно услышать, например, в песне «Поцелуй в лифте».
Правда, сначала мы не были уверены, что из этого что-то получится. Я хорошо помнил по годам юности, как тяжело общаться с Шуриком, а Аля не имела опыта игры в рок-группе и слегка побаивалась сцены. Однако уже на первых репетициях ребята привнесли в нашу музыку то, что её в корне поменяло. Хипповское раздолбайство обрело очерченные рамки стиля, в песнях появились строгие ритмы и в то же время нежный тембр. Правда, акустическая гитара Лёши Шмелёва из-за этого ушла на второй план, а перед Бебениным замаячила перспектива перехода на ударную установку (он играл на ней значительно хуже, чем на бонгах), но мы решили, что как-нибудь свыкнемся с этим.
Надо сказать, что история с «ОГИ» была на редкость неприятная. Незадолго до этого меня пригласили участвовать в поэтическом объединении «Сибирский тракт», но потом, прямо в «ОГИ», внезапно передумали — за несколько минут до моего выхода на сцену. Я бы ещё мог понять, если бы эти решения были приняты разными людьми, но инициатором и того, и другого стал некто Арсений Ли. Разбираться в его мотивах мне хотелось, и я постарался отойти от этой тусовки подальше (тем более, что она тихо развалилась несколько лет спустя).
Вскоре я написал новую песню, получившую название «Смерть полковника». Текст её был весьма жестоким.
Полковник Васин был убит на войне
Со своей молодой женой,
Он въехал в рай на белом коне
И увидел советский строй.
Вокруг изобилие разных вещей,
Дворцы высотой до звёзд,
Бери, что хочешь, хоть всё вообще –
Велел коммунист Христос.
Этот сюжет, отсылающий слушателей к одному из наиболее пафосных произведений Бориса Гребенщикова, казался мне позаимствованным из платоновского «Чевенгура». Во всяком случае, наивное народное представление о коммунизме как о воплощённом рае в нём было совершенно таким же. Против Бориса Борисовича лично я ничего не имел. Баловался же он религиозным постмодернизмом типа «Волга-матушка, буддийская река»? Для меня это был примерно один и тот же сорт псевдо-сакрального винегрета.
Мелодия песни однозначно удалась. Будучи довольно прилипчивой, она напоминала аутентичную кельтскую музыку наподобие народной песни «What do we do with the drunken sailor?», впоследствии переделанную до неузнаваемости тем же Гребенщиковым, а ныне известную в русском переводе группы «Wallace band». Когда же к песне добавилась партия аккордеона, композиция приобрела и вовсе законченный вид.
За новое сочинение мне пришлось побороться: Наташе не понравился третий куплет, в котором прозрачно я намекал на изнасилование молодой жены полковника Васина. Мы ожесточённо спорили почти год, но я ничего не стал менять, и когда песня всё-таки была сыграна, она тотчас стала довольно популярной в наших всегда не очень-то широких кругах.
