Я позволю себе в этой связи ещё раз процитировать мнение Дмитрия Гурыча из «Львиной Дули», с биографией и взглядами которого у меня оказалось столько схожего.
…музыкальные понятия о концертах изменились кардинально. Сегодня, к примеру, словом «фестиваль» называют или стараются назвать практически любой концерт с числом групп-участниц больше восьми. Я имею в виду, конечно же, клубную сцену. Происходит это из-за того, что концерт в клубе стал очень распространённым явлением, групп очень много, и далеко не все отмечены нормальной посещаемостью. Поэтому организаторы набивают их в большие обоймы по двум причинам: максимально набить клуб и использовать большое количество групп в качестве бесплатной рекламы, учитывая, что клубы практически полностью отказались от серьёзных объёмов настенно-наглядной рекламы, и их максимумом является афиша в Интернете. А раз есть концерт с большим количеством участников, то к нему вполне можно присобачить вывеску «фестиваль чего-то». (…)
То есть тусовка музыкальных фэнов давно расколота на не пересекающиеся фракции, причём главная задача этих фракций — максимально раздробить и растащить публику по таким концертикам. Соответственно — почти полностью исчезли фестивали среднего уровня (на 2-5 тыс. человек), потому что для их проведения как раз и нужна серьёзная рекламная поддержка, для них требуется некоторое количество охраны (не пара-пяток человек, как в клубе), для этого нужно помещение, а это уже — аренда. Клуб же проще — он есть, надо только договориться с арт-директором. Именно поэтому имеется парадокс — у нас нет и групп «среднего звена»! Команды, которым повезло с вниманием шоу-воротил, чаще всего скачут сразу на большие площадки, в телевизор. Удел остальных — клубы. Середины нет, сравнимой с так называемой «независимой музыкальной индустрией» Запада, где небольшие музыкальные фирмы занимаются небольшими командами. То есть из самодеятельных мероприятий всё больше и больше исчезает понятие праздника, сейчас такое можно встретить разве что на байкерских летних фестивалях. Андеграунд также расколот на команды с именами (типа «Монгол-Шуудан», например) и оставшуюся кучу локально известных коллективов.
То есть возникает парадокс: группа приходит в клуб за концертами, администрация требует определенной посещаемости, а зрителю просто негде узнать о группе, потому что нет более менее крупных фестивалей (не путать с упомянутыми концертами с восемью участниками!), доступных клубным командам, потому что нет соответствующей прессы, у кого-то нет даже сайта. В такой ситуации не спасёт и запись альбома, потому что его надо ещё распространить (продать). Поэтому весь наш маленький подвальный рок-шоу-бизнес старается держаться тусовкой хотя бы на руководящем уровне, учитывая, что «низы» растаскиваются по концертам согласно неформальной принадлежности к определенному стилю. Проще говоря, все друг друга знают, и если группа «Фиолетовая табуретка» нигде себя не проявила, то хрен она попадёт на тот же байк-фест! (…) И, что самое паскудное, перспектив на лучшее нет: клубный бизнес не рассчитывает вкладывать средства в музыкантов, в специальные мероприятия за пределами клуба, это — раковина, в которой варятся в своем соку все — музыканты, зрители, хозяева, администрация.
Парадокс заключается в том, что эти слова о формировании аудитории Гурыч написал всего лишь за пару лет до появления социальных сетей, изменивших жизнь в современном мире не меньше, чем смартфоны.
В девяностые годы информация о творческой жизни в стране передавалась в основном изустно и через музыкальные магазины. Общий недостаток знаний о мире приводил к тому, что вся страна была расколота на небольшие компании, которые поневоле считали свой личный опыт самым правильным и единственно важным. К примеру, завсегдатаи московского клуба «Факел», несмотря на все самые лучшие побуждения, не имели особого представления о том, что делалось в других городах, и очень уважали, к примеру, «Навь» и «Бостонское чаепитие», потому что им было не с чем их сравнить. Кроме этого, постепенный развал арбатской тусовки логично привёл к тому, что с разрывом старых связей были утеряны многие контакты и многие люди — причём, на долгие годы. Да и новое поколение тусовщиков пришло сразу в клубы и на фестивали, миновав Арбат. В общем, мрачная картина всеобщей разобщённости, нарисованная Гурычем, и вправду имела место быть.
После появления социальных сетей тусовщики девяностых первым делом обновили старые связи, но сложились воедино они уже иным образом: теперь авторитетность человека в тусовке во многом определялась его социальной активностью в Интернете. Замкнутость небольших тусовок была разрушена совершенно безжалостным образом: теперь в ваш разговор о музыкальных делах в Москве мог запросто вступить человек, живущий в Омске или даже в США, или москвич, но с кардинально иным опытом, или имеющий совсем иные взгляды; одновременно происходило активное омоложение среды. Естественно, что людям, готовым к диалогу и саморазвитию, это давало огромные возможности для личностного роста. Средний интеллектуальный уровень участников дискуссий, посвящённых культурной жизни, может и был не очень высок по сравнению с рафинированной советской интеллигенцией, но в новой сфере нашлись духовные и интеллектуальные лидеры, которые задали довольно высокую планку. Андеграунд стал стремительно умнеть — и это было тоже огромным отличием по сравнению с информационным вакуумом девяностых. Прежние субкультуры вымерли за ненадобностью, и их место заняли топ-блогеры и инфлюэнсеры — неформальные лидеры мнений в Интернете.
Многочисленные музыкальные проекты, начав активную самопрезентацию в Сети, вскоре вошли в конкуренцию друг с другом — причём на виду у множества людей, каждый из которых мог высказать своё мнение, часто нелицеприятное, что привело к общему уменьшению понтов. Естественно, более заметную роль стали играть музыканты из провинции. С другой стороны, если тебя не было в «Вконтакте», то ты вообще как бы и не существовал. К сожалению, эта особенность практически зачеркнула историю русского рока девяностых годов.
Социальные сети стали инструментом в руках организаторов концертов, и это пошло на пользу всем — слушателям, музыкантам, клубам. Затраты на Интернет-рекламу были, как правило, небольшие, и благодаря этому в Москве процветали концерты, поэтические чтения и даже такие формы клубного досуга, как настольные игры, часто проходившие в клубах формата «антикафе», где присутствующие платили не за конкретные чашки чая и кофе, а по времени пребывания. Но всё это было бы невозможно без работы с аудиторией, и культуртрегеры нового типа активно взаимодействовали с сообществами по интересам, создавая свои собственные группы Вконтакте и тому подобные вещи. Точно по такой же схеме теперь строились рекламные стратегии «средних» по выражению Гурыча фестивалей, число которых сильно выросло — особенно после кончины самого первого и самого крупного из них, «Пустые холмы». Да что говорить, к концу нулевых на новые рельсы перестроился вообще весь бизнес. Новая профессиональная область получила название SMM (Social media management), книги о продвижении брэндов в социальных сетях стали бестселлерами, а во всех без исключения фирмах появились свои специалисты по работе с аудиторией — иногда сразу целые отделы. Но в 2010 году мы не очень-то думали даже о своих собственных интересах. Мы просто хотели играть музыку — и, в принципе, этим желанием исчерпывались все наши амбиции.
«Происшествие» во многом упустило возможности нулевых, как и девяностых. Мы так ни разу и не побывали и не сыграли на легендарном фестивале «Пустые холмы», до 2012 года довольно редко выступали на клубной сцене, но благодаря моей вовлечённости в сетевое сообщество всё-таки сумели создать и удержать небольшой круг слушателей. Созданное в 2010 году наше сообщество Вконтакте вело довольно вялое существование до конца 2012 года, пока я не решил взяться за него серьёзно. Через два месяца стартовое количество участников (225) выросло вдвое, а в июле достигло тысячи — в основном за счёт нашего умения переводить знакомства с людьми из «реала» в социальные сети и обратно. Это дало неплохой результат: наши концерты стали на порядок более посещаемыми. Впрочем, я уверен, что если бы мы играли плохую музыку, этого никогда бы не произошло. «Происшествие» предъявляло к себе высокие требования — по крайней мере, в том, что нам было по силам. Уверен, не будь этого старта, в 2012 году мы бы не вернулись в рок-андеграунд настолько полноценно.
Реальность 2010 года дала мне следующее представаление о моих возможностях:
Во-первых, я добился достаточно большого авторитета в Интернете (в первую очередь, в ЖЖ, во вторую, в ВК), чтобы самостоятельно собирать зал на какие-то яркие события (воображения нам хватало!). Безусловно, СМИ «Контрабанда» играло в этом немалую роль, но я и сам по себе был уже достаточно заметным человеком. Это означало, что «Происшествие» могло отказаться от директорства Алексея Поликарпова, которым мы были недовольны, и полностью брать на себя все аспекты организации концертов.
Во-вторых, я обнаружил способность к партнёрству как между людьми внутри собственных проектов («Контрабанда», «Пересечение границ»), так и взаимодействию с другими проектами («Бу-фест»). Мы, безусловно, продолжали находиться где-то на периферии творческой тусовки Москвы, но направление движения было намечено уже вполне чётко, и количество наших сторонников довольно быстро росло.
