Как-то Владимира Абрамовича спросили в телевизионном эфире, ностальгирует ли он по СССР. Помню, дед немного замялся, подбирая корректную формулировку, и наконец выдал: “Я могу ностальгировать по своей молодости, но не по политическому режиму!”.
Экономический кризис стал частью быта ещё во времена, когда мы жили в Вешняках. Я продолжал ходить в «Универсам». Там было много измученных бессмысленным ожиданием людей, но не было никаких продуктов, кроме раздавленных банок с тухлым майонезом. Я помню талоны на сахар и наших соседей, валяющихся в траве у подъезда, которые после введения сухого закона перешли с пива на самогон. В доме появилась «визитная карточка покупателя» с фотографией отца в милицейской форме, которую надо было предъявлять в магазинах, чтобы отличить голодных москвичей от ещё более голодных немосквичей. Другим маркером конца восьмидесятых стала гуманитарная помощь стран Евросоюза, состоящая из еды и ношенной одежды. Помню, каким вкусным казалось сухое молоко, как плакала мама, когда мыши изгрызли и засыпали помётом мешок с макаронами. Но пока мы жили в нашем вешняковском зелёном раю, всё это не казалось чем-то по-настоящему серьёзным. Жертвам землетрясения в Армении, по нашему мнению, было гораздо тяжелее, чем нам, и мы наравне с другими простыми москвичами участвовали в сборе тёплых вещей для пострадавших в Спитаке и Гюмри.
Архитектурный ансамбль Выхино конца восьмидесятых составляли многоэтажки, пустыри, гаражи, два бомбоубежища, стихийные свалки во дворах телефонной станции и НИИ АЭС. Там мы таскали пластиковые трубки, на которые приматывали изолентой резиновые напалечники — получившееся оружие самообороны заряжалось горохом и именовалось «духарь». Характерной приметой времени были цыгане у метро, торгующие чурчхелой и китайскими товарами, среди которых можно было встретить даже дефицитные в то время аудиокассеты. Процветали «напёрсточники» — шулеры, гоняющие поролоновый мячик между тремя стаканами, а потом предлагающие за деньги угадать, в каком из них сейчас находится предмет. Возле станции «Выхино» находился огромный вещевой рынок, на котором выходцы с Кавказа торговали отвратительной одеждой и обувью, но больше ничего не продавалось. Ходить на рынок за одеждой ненавидели в то время, кажется, все мои сверстники. Едва ли не лучше всех об этом спела в 1995 году моя подруга Аннушка Гришина: «Завтра меня поведут в магазин, а я не хочу туда: зачем покупать мне новые туфли, если мне гитара нужна?»
С сумерками юные уроды стекались на танцы к кинотеатру «Волгоград», неоригинально прозванному в их среде «Шанхаем» — выпить водки и набить кому-нибудь морду, чтобы отнять денег и опять выпить водки. Как правило, вечер там заканчивался массовыми драками. Кроме того, возле узкой тропинки с красноречивым названием «Тропа идиотов» (потому что только идиот мог рискнуть срезать по ней дорогу от метро «Выхино» к Рязанскому проспекту), промышляла весёлая банда «тапочников», предлагавшая сносно одетым прохожим под угрозой раскладного ножа-бабочки безвозмездно переобуться во вьетнамские бумажные тапки. Просто, безо всяких причин получить по морде средь бела дня можно было в то время, пожалуй, в любом месте района.
Всю эту атмосферу поддерживало «перестроечное» советское кино — непроходимо депрессивное, эстетически отвратительное и трактующее сексуальную жизнь исключительно как нравственное падение. Что руководило этим потоком грязи, я не знаю — возможно, долго скрывавшие притяжение тел взрослые теперь испытывали чувство вины за свою ложь; любая, самая невинная тайна им казалась пороком просто потому, что её приходилось скрывать. Киноленты вроде «Маленькой Веры», «Интердевочки» или «Ночного гостя» были простой констатацией духовного тупика, но в 1989 или 1990 году я случайно увидел ещё один, абсолютно жуткий фильм — как удалось выяснить четверть века спустя, это была лента В. Прохорова и А. Александрова «Утоли моя печали». Героиня, одинокая девочка-подросток по имени Эля, на протяжении многих лет ходила в гости к соседской бабушке, которая была для неё неким источником духовной силы. Как-то у девочки случился роман с парнем-рокером, которого она тоже привела к бабушке — познакомить. Сцена полового акта мальчика и девочки у мусоропровода с торопливо затушенными об стену сигаретами ничего хорошего не предвещала, и действительно, дальше всё было очень долго и очень плохо. Ближе к концу фильма Эля, так ничего и не нашедшая среди алкоголиков, наркоманов и рокеров, которые хотели от неё только секса, зашла в знакомый дом переночевать. Там её встретил разведённый алкаш-художник (главный герой фильма) и сообщил, что хозяйка уехала, но выгонять на улицу гостью не стал. «Выбирай, либо кровать, либо матрас», — индифферентно сказал он и вышел засадить сто грамм. Вернувшись, мужик раскрыл рот от удивления: раздевшись догола, барышня стояла на коленях лицом к стене и привешивала на стену икону. После этого камера стыдливо ушла в темноту, девушка слабо отбивалась от сексуального насилия, и никакой духовности в ней уже не было. Когда в кульминации фильма бывшая жена художника пришла в квартиру и напала на оставшуюся с художником Элю, девушку было очень жалко. Заканчивался фильм зрелищем алкаша, танцующего на столе во дворе. После этого плёнка обрывалась, что лишь добавляло фильму безысходности. Выйдя из кинозала вместе с редкими перепуганными зрителями, я ещё не знал, что началась эпоха девяностых, и теперь этот ужас придётся терпеть ещё очень долго…
Спустя 35 лет я с огромным удивлением узнал, что, оказывается, общаюсь с человеком, которого приглашали на главную роль в этот фильм. Это был Сергей Попов, лидер рок-группы «Алиби» из Дубны. Сергей написал интереснейшие воспоминания о музыкальной молодости, упомянув, в том числе, и этот фильм:
Когда что-то ломалось в процессе концерта, неисправность устранялась по ходу, а мы стояли на сцене и ждали. Чтобы нивелировать негативную реакцию зала, я на такой случай возил с собой вырезку из «Литературной газеты» от 1964 года авторства Никиты Богословского про группу The Beatles, которая только что сделала то, что не удалось ни Гитлеру, ни Сталину, ни Чингисхану – завоевала весь мир. Статья называлась «Из жизни «пчёл» и навозных «жуков» и состояла из двух частей: якобы из отрывков дневника поклонника группы («пчелы») и комментария творчества «навозных «жуков» Никитой Богословским (слово «позор» будет самым сдержанным эпитетом). В зале же моё чтение во время вынужденной паузы вызывало бурю эмоций и лавину смеха. Причём, чтения эти не остались без последствий.
Я читал, видимо, настолько выразительно, что в дуплете с собственно нашим выступлением это произвело впечатление на режиссёра «Мосфильма» Виктора Прохорова, который пригласил меня на главную роль в фильме, который он планировал снимать – «Утоли моя печали». Мне дали сценарий, я прошёл фотопробы, после чего отказался от съёмок: во-первых, не верил, что смогу сыграть персонажа, который учится в институте Культуры на хореографа – я не очень любил танцевать; во-вторых, уже знал график гастролей «Алиби» на 1988 год, он был очень плотный, и я не хотел оставлять ребят, которые только-только начали прилично зарабатывать без работы: и у всех были семьи и дети, которых надо содержать и любить. А фильм вышел в 1989 году и был типичным перестроечным кино: мрачным, безысходным, хотя и интересным.
(…) В сценарии фильма «Утоли моя печали» есть сцена, когда главный герой насилует в кустах свою бывшую жену. Только посмотрев фильм, я узнал, что жену играла Елена Сафонова, популярная актриса того времени, объект желаний мужчин с высшим советским образованием. Был удивлён.
Сейчас я думаю, что это неадекватное болезненное отношение к сексуальной жизни, лившееся из каждого утюга в конце восьмидесятых, нанесло травму многим детям моего поколения. Сфера интимных отношений казалась нам слишком опасной и сложной, и мы предпочитали избегать её, пассивно отсиживаясь дома. У кого-то это привело к творческой сублимации, как у меня, но у большинства, думаю, это вызвало то самое оголтелое насилие, о котором я писал выше. К счастью, впоследствии в мой круг общения вошли девочки совсем уже другой эпохи, которые не ставили надуманных преград нежности, ласке, любви. Их поколение росло свободным и не видело ничего зазорного в эротике, присутствовавшей во всей детской культуре, включая мангу и аниме. Я надеюсь, Господь услышит мои мольбы, и государство больше не будет лезть в вопросы того, с кем кому можно трахаться и в каких позах. Я уже видел, что из этого получилось в прошлый раз…
Августовский путч, наверное, действительно, был поворотным пунктом в общей бессмысленности, когда начало меняться хоть что-то. В отличие от событий октября 1993 года, о которых речь позже, он остался в моей памяти всего лишь как интересная телепрограмма — правда, мы с Лёней на всякий случай попрятали по дальним углам квартир свои рифмованные агитки. Но на школьной жизни эти события, выпавшие на летние каникулы, почти не отразились. Лично мне намного лучше запомнилось, как в нашей школе прекратила существование пионерская организация.
Всё началось с моего одноклассника Вити Раскина, который весной 1991 года во всеуслышание объявил, что по причине эстонской национальности и прилагающихся к ней антисоветских убеждений он единолично выходит из пионерской организации, после чего демонстративно перестал носить красный галстук. В школе начался переполох. Против Вити (и так, кстати, приходившего на занятия в школьной форме какого-то нестандартного покроя) начались нешуточные репрессии — видимо, от страха, что кто-нибудь донесёт на школу, и тогда накажут всех — детей, учителей, администрацию. Ребята, в основном, поддерживали Витю. Некоторые из солидарности пообещали не носить пионерский галстук, и я тоже собирался последовать их примеру. Явно назревал стихийный бунт, мечта каждого тогдашнего школьника — по типу того, который был описан Львом Кассилем в «Кондуите и Швамбрании» — но учителям всё-таки удалось всех запугать, и оставшиеся несколько дней до конца учебного года мы провели духовно сломанными. Зато первого сентября, после путча, мы пришли в школу все как один без пионерских галстуков, и никто уже не мог высказать никому никаких претензий — пионерской организации не существовало. Впрочем, Витя Раскин этого уже не мог видеть: летом он уехал с родителями в Эстонию, и больше мы его не видели.
Летом 1992 года мы с сестрой решили творчески реализовать эту тему. В то время отец стал обладателем старенькой дачи в посёлке Агашкино. Разумеется, в отличие от других детей, у меня и мысли не было с кем-нибудь там познакомиться и пообщаться. Вместо этого, чтобы бороться со скукой, мы стали писать рассказы-пародии о школе. Особенно удачным оказался образ фанатичной пионервожатой Нади Костоломовой: к примеру, в одном из рассказов вся школа под её руководством хоронила случайно разбившийся бюст Ленина. Отрицательных героев мы списывали, в основном, с реальных прототипов, доводя их индивидуальные особенности до абсурда — благо, ярких персонажей хватало в любой школе. Текст оказался настолько яркий, что впоследствии его герои расползлись по многим моим литературным произведениям.
Впрочем, у нас были и хорошие учителя — более того, их было большинство. Думаю, если бы не учительница литературы Людмила Романовна Готлиб, я бы не смог по-настоящему понимать поэзию. Учительница истории Маргарита Сергеевна Шашурина считала меня ребёнком-индиго и позволяла мне заниматься на её уроках всем, чем угодно. Хорошее взаимопонимание у меня было с учительницей английского языка Валентиной Петровной Пророк, благодаря которой я немного приблизился к пониманию британской культуры.
Заканчивая восьмой класс, я был уверен, что вся эта тоска с привкусом опасности будет тянуться до самого школьного выпуска, но тут всё переменилось.
