Поездка получилась странной: сами Седовы до города не добрались, и мы фактически упали бедной женщине как снег на голову. На обратном пути я повредил ногу, и добрался без проблем только благодаря тому, что Галка была удачлива на дороге.
Тем же летом 1998 года у нас с Лизой Кричевец и автостопщиком Мишей была запланировано путешествие в район Рыбинского водохранилища, но к июлю и Лиза, и Миша по разным причинам ехать уже не хотели. Оставшись вдвоём с Машей Смирновой, мы решили не отказываться от своих планов. Но тут Седовы вдруг действительно собрались ехать в Тверь, и мы отправились в поездку вчетвером.
Гулять по городу с Андреем и Стасей оказалось гораздо приятнее, чем без них. Мы тщательно обошли исторический центр, но особенно почему-то врезались в память названия окраинных улиц — Склизкова и Резинстроя: мы решили, что Склизков и Резинстрой — это такие гоголевские литературные персонажи. Увидев знакомую набережную, я ощутил жгучее желание похулиганить и сфотографировал ничего не подозревающую Машу точно на том же месте, что и Галю за две недели до этого (Галя, конечно, потом была в бешенстве). Затем мы сели в трамвай и отправились погулять на окраину города (сейчас мне кажется, что это была Старая Константиновка), где оказался отличный песчаный пляж и сосны на берегу карьера, напомнившие мне Урал.
В Твери было хорошо, но эта обстановка слишком расслабляла, и ранним утром мы собрались в дорогу. Как выходить на нужную трассу никто не знал, и мы решили попросту взять билет на автобус до деревни Кушалино, находящейся на уважительном расстоянии от Твери. Оказалось, что автостанция там находится около местной, очень красивой церкви — наполовину отреставрированной, наполовину разрушенной. Проехав ещё километров сорок с парнем, торопившимся на «ЗИЛе» в посёлок Рамешки, мы встали на обочине. Вскоре перед нами остановился «КАМАЗ» до Бежецка. Водитель и его сменщик были с похмелья и пытались нас уговорить дать им денег, но у нас с деньгами было плохо, и мы ограничились моральной поддержкой. В ответ они сообщили, что городок у них не интересен, беден и вообще ничем в истории не прославлен кроме того, что там родился Григорий Лукьянович Скуратов-Бельский, более известный как Малюта Скуратов. Позже оказалось, что даже этим Бежецк похвастаться не может: историки придерживаются мнения, что место рождения Скуратова неизвестно.
Мы приехали в город почти что с закатом. Успев засветло пробежаться по торговым рядам и немного пофотографироваться, мы нашли водопроводную колонку и решили умыться; зрелище чистки зубов двумя путешественниками вызвало большой интерес со стороны бежецких детей и собак. Миновав красивую башню с часами, принадлежавшую местной фабрике, мы пришли на вокзал и стали ждать местного поезда, на котором планировали проехать всего один перегон до узловой станции Сонково. Это место давно меня интересовало с транспортной точки зрения, но кроме пьяных подростков там никого не было.
В итоге, мы провели ночь в трёх городах и двух поездах. Самым трудным было вовремя выскочить из электрички в городе Кашин, не прерывая при этом сна. Зайдя на местный вокзал, мы рухнули на скамейки. Очнувшись около десяти утра, я увидел Машу Смирнову, гладящую по холке огромную добрую собаку. Ещё несколько дворняг сидело рядом, и все хотели есть. Мы немного поделились с ними завтраком и пошли гулять.
Кашин оказался маленьким, жарким и удивительно спокойным. Привокзальные плакаты, рекламирующие местный санаторий, сохранились с советских времён, а в магазинах продавалась местная минеральная вода «Анна Кашинская». Маленькая речка Кашинка оказалась живописной, и мы долго сидели на её берегу. Там я написал небольшое стихотворение, построенное на аллитерациях и посвящённое спокойной атмосфере Кашина. «Такие дела, крошка, каштановые реснички…», — заканчивалось оно.
Ночевать можно было на кашинском вокзале, но мы предпочли всё-таки встать с палаткой на Волге. Проще всего это было сделать возле моста на трассе Кашин — Калязин, куда часто ходили местные автобусы. Местность эта оказалась пустынной. Мы поставили палатку, но с топливом дела были плохи — среди мелкого кустарника попадались только трухлявые палки. Впрочем, до ночи этого запаса хватило. Маша, в то время бравшая уроки вокала, ушла под мост, чтобы попрактиковаться в пении, и её голос разносился далеко по Волге… В то время я и представить не мог, что спустя семнадцать лет эта девушка станет вокалисткой фолк-панк группы, и мы не раз вместе споём.
Утром мы без труда застопили машину в сторону Углича, что позволило не заезжать в Калязин, в котором я уже один раз был. Оказавшись в городе раньше намеченного срока, мы быстро его осмотрели и решили заблаговременно подумать о ночлеге. Самым логичным казалось выйти на трассу и поехать в сторону Рыбинска, чтобы по дороге найти подходящее место для установки палатки, но нас подвело то, что мы не сразу нашли нужный выезд из города. Приложив кучу усилий, чтобы успеть уехать подальше от Углича, мы оказались застигнуты наступившей темнотой врасплох — прямо на трассе, между посёлком Большое Село и железнодорожной станцией Лом. Стопить ночной транспорт было без толку — его почти и не было.
Поставить палатку на поле в полной темноте оказалось практически невозможно, но и перспектива дойти до находящейся в восьми километрах станции тоже не обещала ночлега — хорошо ещё, что ночь выдалась сухой и тёплой. К счастью, при свете очередных фар я разглядел на дороге что-то вроде выемки — видимо, бывшую автобусную остановку. Поставить палатку там было невозможно, и мы просто легли на асфальт, спрятавшись в спальники от всепроникающих комаров. Местная молодёжь, возвращавшаяся с дискотеки, с ужасом соскакивала с обочины в поле, когда в её поле зрения попадали наши тела… Долго это комариное мучение длиться не могло. Как только рассвело, мы снова стали стопить, и уже скоро вместе с местными дорожными рабочими доехали до станции Лом. Эти ребята, как оказалось, заметили нас ещё пока мы лежали в спальниках, что стало отличным поводом для шуток.
Рыбинск, до которого мы добрались к полудню, оказался большим и симпатичным, но довольно запущенным городом екатерининской эпохи. Было в нём немало и советского, но вообще он показался каким-то очень значительным — по сравнению как с Кашиным, так и Угличем. Погуляв по городу, мы опять решили выйти на трассу, чтобы встретить ночь в дороге. Потом мы проехали, не заметив, участок водохранилища, поглотивший когда-то старинный город Мологу, проскочили насквозь Пошехонье и только там стали искать место для ночлега. На этот раз нам повезло: в нашем распоряжении было не просто поле, а тракторная колея, посередине которой отлично помещалась палатка. Картину портил только мелкий дождь, начавшийся ещё в Рыбинске. Проснувшись наутро и обнаружив, что мы вымокли до нитки, я понял, что за последнюю неделю пресытился бродяжничеством по горло. Рассчитав, что отсюда реально попасть в Москву без ночёвок (или, в крайнем случае, с ночёвкой в Ярославле), мы бодро выбежали на трассу, и уже буквально через час с небольшим вторично проехали Рыбинск.
Очередной водитель высадил нас возле переполненной автобусной остановки. Это было не лучшее место для ловли удачи, и Маша решила, не теряя времени, разложить на своём станковом рюкзаке мокрые вещи для просушки. Я уже хотел попросить её повесить сверху что-нибудь из наиболее душещипательных деталей белья, но тут перед нами остановилась машина с латвийскими номерами, и Машин рюкзак вместе с развешанными на нём маечками и носочками немедленно полетел в багажник. Водитель, не имевший никакого отношения к Латвии, оказался лихачём и очень быстро довёз нас не просто до Ярославля, а до поворота на Москву.
Следующая машина нас провезла до поворота на Гаврилов-Ям, в котором трасса внезапно оканчивалась без каких-либо указателей, а машины делились на два потока, один из которых шёл, вероятно, обратно на Ярославль, а другой на Москву. Но какой куда? Первый встречный водитель не только объяснил нам дорогу, но и готов был нас даже отвезти в Москву — однако это был старый разбитый «запорожец». Я устроился, положив рюкзаки на место выломанного заднего кресла, а Маша села вперёд. Ничего хорошего эта часть пути не сулила с самого начала.
Ни один прибор на доске не работал. Заметив, что мы обогнали «девятку», я удивился такой прыти, включил секундомер и попытался посчитать скорость по километровым столбам. Получилось около восьмидесяти километров в час.
— У меня движок от «форда», — пояснил водитель.
Вскоре оказалось, что мы едем с сумасшедшим. Остановившись в Петровске, мужик сообщил, что ему требуется горючее, и вернулся в машину с несколькими бутылками пива.
— А милиция? — удивился я.
В ответ мужик протянул милицейскую фуражку и рекомендовал махать ей в окно при виде гаишников. Оказалось, это был начальник отдела внутренних дел города Руза, возвращавшийся домой после пьянки с родственниками…
Мы ехали довольно резво, но я понимал, что успеть на метро нам, скорее всего, не удастся. Однако, дорога на Рузу проходила по Кутузовскому проспекту, где тогда жила Маша, из чего следовало, что я, скорее всего, проведу ночь у неё. Дело оставалось за малым — доехать живыми и невредимыми. В том, что это удастся, у меня были большие сомнения.
В черте Москвы наш водитель немного заплутал, зачем-то выехав к Савёловскому вокзалу, но всё-таки вскоре нашёл Кутузовский проспект — и вдруг на расстоянии двух автобусных остановок от Машиного дома уткнулся лицом в руль. До того, как мы влетели бы в ближайший столб, я успел хлопнуть его по плечу, мужик ударил по тормозам, и остаток дороги мы проехали медленно и степенно.
Водителя было жалко до слёз. Шансы добраться до Рузы к утру, казалось, у него отсутствовали в корне. Маша предложила мужику переночевать у неё, но он отказался и лишь спросил, где в этом районе продаётся «горючее». Мы махнули рукой — видимо, это было бесполезно. Выспавшись, на следующее утро я отправился домой…
