Я помню «Остров» довольно смутно и эпизодически — в основном потому, что мы там постоянно пили, а нас оттуда постоянно прогоняли. Но каждый раз, когда я выхожу из метро «Киевская» на Большую Дорогомиловскую улицу, что-то меня заставляет задуматься и вспомнить эти недолгие три месяца.
Попытка прибиться к КСП с моей стороны была полным безумием. Благодаря традициям своей школы я хорошо себе представлял субкультуру бардовской песни и ненавидел её с детства. Ничто не выводило меня из себя так, как «чьё-то вечное ля-минорное» в песнях, которые «писал музыкант, выдающийся среди лыжников и геологов» (Александр Карпов, «Рок-н-ролльщик в гостях у КСП-шников»). Я надеялся лишь на то, что с помощью такого хорошего товарища, как Надя, я смогу посмотреть на авторскую песню с другой стороны.
Занятия в школе-студии, созданной специально для обучения начинающих авторов-исполнителей, проводились в форме семинаров. После того, как очередное молодое дарование исполняло свою песню, её разбирали мэтры — лауреат Грушинского фестиваля Дмитрий Дихтер и Михаил Бутов (позднее он стал работать заместителем главного редактора в литературном журнале «Новый мир»). Критерии оценки базировались исключительно на принятых традициях КСП и особенно на творчестве модного в этой среде Владимира Ланцберга, чьи песни я так и не полюбил, несмотря на личное знакомство в 2002 году и дальнейшее довольно активное общение. К рок-поэзии, как и везде в КСП, здесь относились с большим предубеждением. Этим людям (по крайней мере, Дихтеру) было невозможно объяснить, зачем нужны нервный и непоследовательный Башлачёв, оскорбительно непонятный Гребенщиков, агрессивный Летов, когда в авторской песне есть такое количество гармоничных и приглаженных «образцов». В то же время, большинство учеников Дихтера, включая Надю, прямо-таки боготворили своего учителя, что, конечно, было следствием его личного обаяния и харизмы. В этом явлении, хорошо мне знакомом до дедовой школе, меня ничего не удивляло, и я демонстративно его игнорировал.
Со временем Дихтер и компания меня здорово невзлюбили. Я регулярно приезжал на занятия в школу-студию, демонстративно отказываясь в неё поступать, что выразилось бы в оплате занятий — мне с лихвой хватило 19-го таксопарка и дома пионеров в Кузьминках. Вместо этого я предпочитал просто общаться с отдельными разумными посетителями школы-студии, обильно употребляя на лестнице алкогольные напитки. Признаюсь, с того времени лишь одно название бренди «Слнчев бряг» меня вгоняет в ужас: первый же визит в «Остров» закончился тем, что меня довезли до дома в бессознательном состоянии.
Кроме нас, в школе-студии постоянно тусовались начинающие авторы песен, чьи имена моя память не сохранила. В то время я очень трепетно относился к самому факту творчества, и мне казалось, что это были очень милые люди, но на самом деле они ничего собой не представляли — кроме Татьяны Королёвой, уже очень скоро ставшей заметной исполнительницей (впрочем, и тогда в её перспективах никто не сомневался), и Мити Лихачёва, стремившегося собрать свою группу. Мне очень хотелось себя попробовать в игре на соло-гитаре, и я стал репетировать с Митей.
Лихачёв был на два года старше меня и со временем стал, пожалуй, самым близким моим другом. В то время он был, наверное, самым нерадивым студентом факультета теоретической и прикладной лингвистики РГГУ. При поступлении ему не хватило баллов на отделение китайского языка, и он решил довольствоваться корейским, но учиться оказалось лень. В результате, чтобы не вылететь из вуза, он был вынужден перевестись на отделение испанского. Не думаю, что к окончанию вуза он сносно знал хотя бы один из этих языков, хотя владел в какой-то степени английским и немецким, которые прежде изучал в лицее. Митя с детства занимался единоборствами, придерживаясь, соответственно, взглядов, проповедуемых восточной философией. И хотя песни его, на первый взгляд, не имели ничего общего с востоком, тема борьбы, противостояния в них была очень заметна. Словосочетание «быть первым» как символ победы в поединке с окружающей действительностью в Митиных песнях употреблялось чрезвычайно часто. Лихачёв озадачивал слушателей туманными пугающими текстами с названиями типа «Несвобода», «Ты — один из всех» и т.д. Почти всем им сопутствовал мрачный урбанистический фон. Тексты были, конечно, сильной стороной Митиного творчества, но музыка при этом ничем особенным не отличалась от мэйнстрима КСП, а потому сильно зависела от аранжировки. И когда я постарался сыграть ее пожёстче, это добавило песням Лихачёва определенной остроты.
Проводя вместе время раз в неделю, мы получали энергетическую подпитку от ощущения общности. Основной темой нашего творчества в конце 1993 — начале 1994 года было ощущение агрессии со стороны общества. Я писал пачками прямолинейные агитки с обилием крови. Таня Королёва нашла спасение в роли наивного подростка, не брезгуя, впрочем, время от времени блистательными пропагандистскими стилизациями (мне запомнилась её строка «Нам всегда открыты двери на стадионы и в застенки»). Одной из лучших её тогдашних песен была «Проклятая земля», которую спустя тридцать с лишним лет записал ансамбль «Сад Мандельштама»:
Здесь в июле метёт метель,
Делай зло – будешь знаменит,
Здесь не любят чужих людей,
Здесь не терпят ничьих молитв.
О-о-о, проклятая земля.
Где положишь – там не возьмёшь,
Люди злы и недалеки,
Ждут от жизни кровавых ран
И стреляются от тоски.
О-о-о, проклятая земля.
Здесь померкло светило вдруг,
И покинул народ страну,
Лишь остались среди руин
Обречённые на войну.
О-о-о, проклятая земля.
Лихачёв пытался сочинять ещё масштабнее, и получалось у него убедительно:
Капли дождя стекаются в лужу на деревянном полу,
Надо опять собрать все силы, своё упрямо твердя,
Но здесь все говорят слово «должен» вместо слова «люблю»,
И здесь никто не будет рад окончанью дождя.
Здесь плита на кухне как хранитель огня,
Да мокнет под дождём пустой троллейбусный круг,
И я притворяюсь, что я уже понял всё, что мог понять,
А мы — мы здесь играем в свою игру,
Но это только кино на экране дождя,
Только кино на экране дождя…
То, что у нас вышло в результате совместного творчества с Митей, поначалу не получило ни названия, ни формата, ни стабильного набора песен. Лихачёв исполнял свой репертуар с моими проигрышами на гитаре; я пел и играл один — Митя годился исключительно на роль лидера, быть вторым в случае необходимости у него выходило хуже, чем у меня. «Выхинские битники», кроме недолго тусовавшегося с нами Саши Елагина, не пожелали присоединиться к проекту.
9 апреля 1994 года мы с Митей Лихачёвым и ещё несколькими учениками школы Дихтера посетили бард-фестиваль «Апрель-94» в подмосковном Фрязино. Удивительно, но интернет сохранил кое-какую информацию об этом событии — например, то, что уроженец Дубны Эльдус Сайфулин получил там приз зрительских симпатий и гран-при за песни с умилительными названиями «Солнышко» и «Весна». С этим парнем я познакомился через несколько лет в тусовке, и он даже как-то приезжал ко мне в гости вместе с Юлей Тузовой (к слову, также побеждавшей на фрязинском фестивале). А потом Эльдус Сайфулин написал песню «Кнопка», в которой мечтал, чтобы на каждом человеке была кнопка, на которую нажмёшь — и человек умирает. Обстоятельства фестиваля я вспоминаю с некоторым трудом. Песню «Кнопка» — к сожалению, не забуду никогда.
Почему-то я запомнил эпизод, случившийся на жеребьёвке, где определялся порядок выступающих. Бумажки с номерами были помещены в коробочки из-под киндер-сюрпризов. Мне достался какой-то вполне удовлетворящий меня номер, а вот двум взрослым бардам не повезло: у них совпали цифры. Точнее, ежу было понятно, что одна из них шесть, а другая девять, но где какая, оставалась лишь гадать. Во мгновения ока начались тяжёлые оскорбления, крики, в воздухе запахло дракой, кто-то побежал за администратором. Я стоял в стороне и диву давался, куда я попал.
При прослушивании нужно было спеть две песни. Я подготовил пафосную балладу под названием «Старость», рассказывающую о деградации любовных отношений в длительном «цивильном» браке (сюжет, явно позаимствованный из наследия группы «Крематорий»). Вторую песню у меня не спрашивали, и слава Богу — ничего вменяемого у меня на тот момент ещё не было написано. На прослушивании мне сказали, что я могу выйти на сцену с песней «Старость». Это был успех.
Большой зал Фрязинского ДК «Исток» оказался заполнен одними лишь участниками конкурса — всеми шестидесятью шестью. В остальном с аудиторией наблюдались явные проблемы, и быстро выяснилось почему: творчество конкурсантов было запредельно некачественным, причём организаторы то и дело выходили на сцену с очередной минуткой саморекламы. Мой выход на сцену был первым в жизни как автора-исполнителя и я думал, разумеется, только об одном: не забыть слова (и не забыл!). Как ни странно, ни малейшего страха сцены у меня не было. Я воспринимал то, что там нахожусь, как должное.
Потом начался перерыв. Вероятно, местные жители заранее знали, что первый тур будет таким ужасным, поэтому ко второму туру зал начал заполняться. Мы расселись по местам, надеясь, что кто-нибудь из нашей компании пройдёт во второй тур. Разумеется, этого не произошло, и смысл нашего дальнейшего присутствия на фестивале для меня полностью исчез. «Но мы же должны узнать, кто победил! Нужно же учиться на хорошем!», — прекраснодушно предложила одна из наших девочек, и мы согласились немного подождать. Третьим отделением выступали организаторы фестиваля и их многочисленные бардовские кореша, однако увиденное совершенно не впечатляло своим уровнем. Тут мне, наконец, удалось всех уговорить вернуться в Москву, и мы побежали обратно на станцию, успев уехать на электричке до того, как нас догнала основная масса московских бардов.
Очерк И. Чельцовой (фрязинская газета «Ключъ» от 23 апреля 1994 года) отлично воссоздаёт атмосферу этого, должно быть, типичного бардовского фестиваля 90-х со странными спонсорами и провинциальным креативом:
«На сцене — цветной монитор, выделенный на время проведения фестиваля НИИ «Платан» с заводом при НИИ. Временами в мониторе что-то заедает и тогда лицо и руки исполнителей становятся синими, что смешит зрителей. Прекрасно смотрятся роскошные букеты, словом — антураж на месте. Одних пригласительных билетов роздано 80 штук. В фойе продают газету «Ключъ» с программой выступлений. Сразу скажу о спонсорах. Это, кроме уже упомянутого «Платана», администрация в лице управления культуры и магазин «Ирина» (пр. Мира, 17, директор И. Губина). Больше спонсоров не нашлось. (…) Эльдус получил гран-при за лучшую авторскую песню — панно с мчащимся под парусами фрегатом (резьба по дереву местного художника М. Быкова, кстати, нарисовавшего для фестиваля прекрасные афиши) и два приза зрительских симпатий: полный бумажный цилиндр конфет и вдобавок большущее круглое зеркало. Идея подсчёта голосов зрителей принадлежала Д. Горбунову — душе оргкомитета фестиваля: в перерыве каждый зритель мог обменять свой билет на шоколадную конфету и положить её в один из 20 цилиндров с номером исполнителя, который понравился».
Знакомство с фестивалем «Апрель» зародило во мне серьёзные сомнения, что я продолжу иметь дело с бардовской средой. Дело было не в рок-н-ролле. Мне не нравились эти слащавые люди, мне не нравились сами песни, все эти приторные сопли с рифмами «солнце/оконце», как в гимне фрязинского фестиваля: «Настежь распахни оконце, Взглядом окоём окинь: Посмотри — какое солнце, Удивись — какая синь!». Однако, Митя Лихачёв был абсолютно уверен, что ещё немного, и нас услышат, оценят, главное не сдаваться.
5 мая 1994 года (этот день я запомнил на всю жизнь) мы с Митей торжественно пришли на семинар к Дихтеру с программой Митиных песен, к которой прицепили также и два моих произведения. Мой вклад был столь мал потому, что я, хотя и прекратил тратить время на лубочные политические агитки, из новых песен успел написать только «Домой, в другие времена», впоследствии ставшую популярной в репертуаре «Происшествия». Второй была, конечно же, «Старость».
Мы самонадеянно ждали от Дихтера высокой оценки наших трудов и рекомендаций на другие бардовские фестивали. Правда, к этому времени уже и Лихачёв имел мало отношения к школе «Остров», а я настолько испортил отношения с Дихтером по причине пьянства, что был объявлен персоной нон грата. Словом, наш провал был запрограммирован, даже если бы мы были гениями. Но мы сами небезосновательно считали, что достигли определённых творческих высот, и жаждали признания.
Я уже плохо помню содержание воспитательной беседы с нами. Критические замечания Дихтера сводились к тому, что мы выбрали рок-поэтику — тупиковый путь, который приведет нас к самоповтору и деградации. Мы пытались отвечать в том смысле (как я бы сейчас сформулировал), что для нас есть только собственно смысл текста или отсутствие оного, а рок-поэтика это или какая-то другая, значения не имеет. Впрочем, речь мэтра была хорошо аргументирована цитатами из наших же песен: мне Дихтер, например, сообщил, что моя песня из четырёх строк в куплете написана шестнадцатистишиями — что лично для меня никакого значения не имело. В итоге, мы были совершенно подавлены морально, хотя, казалось, чего уж было бы проще, если б Дихтер сказал сразу: «Чуваки, вы мне по формату не подходите, у меня КСП, костры-палатки-дожди, а вы валите к своим собратьям в подвалы». Ей-богу, такой ответ бы нас устроил, но он всё ещё надеялся на то, что мы будем ходить на платные занятия. Это стало окончательно ясно лишь к концу разговора, когда мы получили справедливый, но абсолютно не оригинальный совет учиться, учиться и учиться — причём, разумеется, в «Острове».
Несмотря на то, что Дихтер вряд ли мог нам что-то дать, случившееся было истолковано нами как крушение всех надежд. Выйдя из школы-студии, мы купили пива и побрели куда глаза глядят: прошли Киевский вокзал, Бородинский мост, Белый Дом, Смоленскую-Сенную, вышли на Старый Арбат. Когда мы проходили у Стены Цоя, какой-то киноман стрельнул у нас сигарету, и тут оказалось, что в мире, оказывается, есть люди. Тогда мы достали гитары, сели на асфальт и начали с остервенением петь в окружающее пространство только что разгромленный Дихтером репертуар.
Отовсюду стали подходить неформально одетые подростки, о существовании которых я ещё пять минут назад не подозревал. «Это же наши слушатели! Надо устроить для них квартирник!» — родилась мысль, и мы стали беспорядочно знакомиться с окружающими нас людьми. Через три дня мы собрали первый квартирный концерт у Лихачёва, на котором выступили мы с Митей и Саша Елагин. Потом этих квартирников было великое множество…
После смерти Дихтера в 2007 году я узнал, что потом его из этого помещения выжали какие-то предприниматели. И хотя его, конечно, в чём-то жаль, всё-таки я чувствую, что это немного не наше дело. Мы себя нашли на Старом Арбате среди наших братьев и сестёр — по сути, таких же отморозков, как и мы. Дихтер же свой путь выбрал куда как раньше — КСП, костры-палатки-дожди. Так что всё получилось к обоюдной пользе, я считаю. Тем более что денег на семинары у нас всё равно не было.
