И тогда, и сейчас у меня с коллегами то и дело возникали ожесточённые споры о вкусах, не имевшие шансов на конструктивный результат. Скажем, моя реакция на любимую Сашей и Алей группу «Ива-нова» была лаконичной и суровой: «Лучше бы они не пели». Периодически я пускался в пространную рефлексию по поводу соотношения гармонии и бардака в наших песнях и однажды предсказал появление в “Происшествии” четыре года спустя саксофониста Тимофея Ляховского:
Чем больше мы репетируем, тем больше я понимаю, что в нашей музыке много драйва, но недостаточно непредсказуемости. Получается, что как бы мы не изгалялись, гитара ведёт ритм, аккордеон создаёт фон. Все соляки в исполнении Альбины строго зафиксированы, в них нет импровизации (это не недостаток, это такая особенность). А я, при всей любви к нойзу, практически не в состоянии встроить его в саунд без ущерба для общей плотности звука.
Раньше я думал, что нам нужна вторая гитара, но нет: это только размоет ритм, а ритмика, я считаю, это главное достоинство нашей музыки. Значит, нужен инструмент, который обладал бы резким звуком и, по определению, не был бы жёстко привязан к ритмике, как бы гулял сверху. Который мог бы вести мелодические партии там, где это надо, а в других местах переходил бы в нойз, аритмичность, гротескные диссонансы. В девяностых мы для этой цели использовали скрипку. А вот сейчас я бы, наверное, поискал бы саксофониста. Причём наглухо долбанутого. Который бы мог молотить по саксу столовой ложкой, если не хватает других выразительных средств.
Примерно то же самое происходило и с тем, как я опредлелял стиль группы — обычно я называл его от фонаря, либо попросту «русским роком», чтобы не вдаваться в мелкие нюансы, которые и составляли для меня, собственно, весь интерес, всю суть. Правда, иногда собеседники начинали задавать уточняющие вопросы, и тогда приходилось как-то аргументировать придуманную минуту назад версию.
Сегодня общался с молодой женщиной, заказчицей — книгу ей надо было издать. Приятный человек — открытый, любознательный. Закончили дела, разговорились на посторонние темы — пока шла закачка файла с вёрсткой. Она меня спрашивает: «А ты в каком стиле музыку играешь?» У меня в голове мысли ещё не вполне в тот момент перестроились с чисто делового разговора, и я вдруг понял, что мне нечего ответить на такой простой вопрос. «Играем панк», — говорю, — «но поскольку нам не по шестнадцать лет, то и панк у нас довольно интеллектуальный». Я, конечно, мог ответить, что играем и рок-н-ролл, и блюз, и рэгги, и песни «балладного» типа — но всё это по отдельности не отражает общей идеи… А, кстати, в чём она, идея? Через пару фраз это выясняется, но музыкальные жанры здесь ни при чём.
Она спрашивает: «Ты психолог по профессии, а применяешь ли ты профессиональные знания в общении с людьми, читаешь ли их? Даже непредумышленно, по привычке?». Опять вхожу в ступор: это распространённый вопрос, но мне раньше его не задавали, потому что я никогда не работал психологом. Сказать односложно, что нет, не «читаю», я не могу: видно, что моя собеседница хочет что-то для себя важное понять. Говорю: «У меня голова устроена иначе: если меня цепляет какая-то мелочь в поведении человека, я через какое-то время использую полученное знание в творчестве. Я в текстах (песнях и прозе) вообще силы не экономлю, пытаюсь точно писать о мельчайших деталях психики. А в обычном общении как-то реагировать, перестраивать поведение я не вижу смысла — ведь мне не нужно от человека чего-то особенного, кроме доброжелательности, я же не мечтаю захватить Вселенную». Потом были ещё вопросы и ответы, но больше мне не приходилось импровизировать, я хорошо знал, что говорил.
Весь день мысленно возвращался к этому странному интервью. Как же сочетается стремление максимально изощрённо достучаться до психики человека с внешне грубой и агрессивной энергетикой панка? Почему я ответил именно так — ни разу не соврав? Ответ подсказала наша песня «Поцелуй в лифте», вертевшаяся весь день в голове; задумавшись о её смысле, я постепенно распутал всё остальное. Просто-напросто для меня панк — это отважное (даже не без героизма) наплевательство на любые табуированные темы, которые, в моём понимании, чаще всего означают унижающие и закабаляющие личность страхи. Так что это всё-таки работа скальпелем — просто никто не говорил, что хирургия обходится без крови и грязи.
В конце года мы планировали съездить с гастролями в Вологду. Отыграв небольшой концерт в клубе «Московское время» (там я спел большую программу из песен Димы Лихачёва в связи с выходом номера «Контрабанды», посвящённого группе «Шпиль», и свои переводы песен), мы стали готовиться к поездке, но тут начались внештатные ситуации.
Сначала состав группы покинул Лёха Шмелёв. Его уход из «Происшествия» не обеднил музыку (мы даже не стали никого искать взамен), но стал потерей в психологическом плане: всё-таки Лёха очень вовремя поддержал нас в начале года, когда у нас толком не было состава.
Примерно тогда же стало понятно, что Бебенин в связи с работой в университетской библиотеке по-прежнему невыездной, а Юра Баркан, удачно подыгравший на «Зилантконе», неуловим. Я решился дать объявление о поиске сессионного перкуссиониста. Единственным откликнувшимся человеком стала Екатерина Романова (Вайнберг) — автор песен родом из Калуги, живущая в Москве. После единственной репетиции стало понятно, что у нас вполне сносное музыкальное взаимопонимание, но доехать до Вологды «Происшествию» в этот раз оказалось не суждено. Причиной стала автомобильная авария, которая с нами произошла чуть ли не в центре Ростова Великого. Случившееся я, по обыкновению, довольно подробно изложил в своём блоге.
Мы как-то сами ни хрена так до сих пор и не поняли, как такое могло произойти (хотя в снежной каше, конечно, может быть всё, что угодно). Стартуем со светофора, не успеваем не то что набрать скорость — вообще только и сделали, что тронулись с места. Тут машину заносит, и она полностью теряет управление. Натка только и успела, что вывернуть руль со встречной полосы, куда нас несло. В итоге, мы въезжаем по сугробу на отбойник как на трамплине и замираем — передние колёса болтаются в воздухе, задние — в сугробе. Снизу пологая горка и метрах в пяти жилой дом. Крепкий. Как выяснится позже, это положение окажется стабильным: машина накрепко зацепилась дном за отбойник, и просто толкнуть её было невозможно. Но вылезали наружу мы с опаской.
Мы с Шуриком первым делом побежали в банкомат за деньгами. Когда не знаешь, что делать, лучше всего сначала найти денег. По дороге забежали в магазин автозапчастей, где через третьи руки узнали телефонный номер эвакуатора, подразумевая под ним кран (кто ж знал, что в Ростове таких нет, да и большой домкрат — единственный на все местные службы спасения). Вернувшись, мы увидели наших женщин окружёнными толпой желающих помочь мужчин. Энергичные попытки поднять машину на руках ни к чему, естественно, не привели. Тогда ребята из местного ГАИ пригнали коммунальные службы и сделали процесс подъёма машины более упорядоченным, но дело шло очень туго — попробуй, воткни домкрат в снежную кашу. Кроме домкрата было две запаски от ЗИЛа и три доски, которые наши помощники-спасатели пытались подложить под колёса. Натка мимоходом спросила: «Вы коммунальщики?» — «Нет, мы чище!» — ответили ей.
В общем, часа через полтора-два машина всё-таки сошла по доскам с отбойника, как корабль со стапелей. Внешних повреждений не было, но ликовали мы недолго: проехав метров двадцать, машина стала трястись и скрипеть, как лихорадочный больной. Тут-то и пригодился телефон эвакуатора… При подъёме машины (мы сидели в это время в её салоне) Шурик вдруг заявил: «Поедемте в нумера», и все захохотали. Так и ехали в машине, водружённой на эвакуатор — удивительнейшие ощущения, доложу я вам. На СТО быстро выяснилось, что мы свернули в лепёшку подвесной подшипник — именно он принял на себя удар об отбойник. Минут за десять его отогнули кувалдой обратно, после чего машина, как нам показалось, повела себя более-менее надёжно. Мы решили, что раз до Вологды доехать уже всё равно не получится, то надо хотя бы прийти в себя, и пошли перекусить в местный ресторан.
Но и это было ещё не всё. Ехали мы, понятное дело, не быстро. После Переславля нас остановило ГАИ: на трассе столкнулись четыре машины и автобус. Одна из машин была смята как консервная банка (водитель остался жив и только сильно расшиб себе лицо). Нас с Шуриком попросили быть понятыми… На обратном пути мы сошлись на следующей версии: Провидение очень не хотело, чтобы мы добрались до Вологды, остановило нас в Ростове, а под Переславлем убедительно показало, что могло грозить нам по дороге, если бы мы всё-таки продолжили путь.
Кстати, за всю мою жизнь это был первый мой концерт, на который я не приехал. Пусть и не по своей вине. А в Вологде я потом всё-таки сыграл.
