Этот текст касался множества вещей — наркомании, бисексуальности, детей-инвалидов, психбольниц. Кое-что в нём было автобиографическим, кое-что представляло собой переработанные истории из жизни моих знакомых. Этот творческий метод возник в моей практике поначалу в устной форме: я рассказывал свои будущие тексты некой девушке Даше, а потом их записывал. Так появились рассказы «Княжна Софико», «Да и нет не говорить», «Машенька и Командор». Большинство из них касались событий в моей личной жизни и помогли окончательно залечить душевные травмы многолетней давности. Несмотря на то, что новых текстов было немного, мне казалось, что они вполне могут составить собой небольшое самостоятельное издание. Назвать я его решил «Мне слишком мало тебя» — по цитате из «Машеньки и Командора».
Осенью 2010 года по протекции Сергея Александровича Филатова, с которым я изредка продолжал общаться, мне неожиданно назначили в Малом зале ЦДЛ презентацию книги. Единственная проблема заключалась в том, что книги ещё не было — её только предстояло издать. Однако нам ли пугаться таких трудностей? Бедный Серёжа Ивкин, несмотря на проблемы со здоровьем, нарисовал потрясающие иллюстрации — теперь я мог оценить, что мой екатеринбургский друг не только прекрасный поэт, но и отличный художник. Помимо прекрасного исполнения Серёжа вставил туда свою авторскую деталь: каждая картинка содержала в себе не бросающуюся в глаза надпись, либо на русском, либо на каком-либо ещё языке. После этого я подготовил вёрстку, а Лёша Ануфриев точно так же эффектно, как он сделал в Нижнем Новгороде, привёз тираж прямо на презентацию, дата которой выпала на 12 октября 2010 года. Но не всё было так просто. Открыв чехол, я обомлел. Гриф гитары, моего любимого 12-струнного «Washburn», был разломан надвое. До начала презентации оставалось ровно пять минут.
Вечер вела пожилая писательница Лариса Румарчук, которую не то назначили на эту миссию «сверху», не то она сама себя назначила на эту роль. По её мнению, происходящее в зале было «встречей клуба молодых писателей», которых требовалось наставить на путь истинной литературы, поэтому её выступление состояло из длинной дидактической речи в мой адрес. Смысл этого совершенно неадекватного спича сводился к тому, что молодого писателя Караковского надо немедленно осудить за то, что он пишет об отбросах общества, и кроме прозы также занимается музыкой — надо же выбрать что-то одно! В это время я скорбел по инструменту и терялся в догадках, что же мне теперь делать на сцене. Народ в зале (Наташа Караковская, Маша Полянская, Дима Бебенин, Мэри Юдсон и другие) оценил фрик-шоу Румарчук вполне адекватно — все ржали.
Дальше выступал Сергей Алхутов, который вошёл в зал на последних словах вступительной речи, пропустив, таким образом, всё самое интересное. Серёжа выдал короткую речь, в которой похвалил моё умение развивать сюжеты и любовь к описанию «крайних ситуаций». Потом на сцену вразвалочку вышел Ануфриев. Выражение его лица не предвещало ничего хорошего для Румарчук, но, как ни странно, Лёша был корректен (потом он сказал: «Я подумал, а вдруг ты чем-то ей лично обязан?»). Ануфриев невозмутимо объяснил, что в современной городской жизни такие люди, о которых я пишу, спокойно ходят по улице, и никто их отбросами не считает. Несколько тёплых слов мне сказала Елена Мошкова — не по текстам, а в порядке дружеской поддержки. Больше говорить было некому, и на сцену вышел я. Нужно было рассказать о замысле книги, по возможности, забыв всё сказанное до меня. Краткий смысл моей речи я потом поместил в своём блоге:
Такие книги, как «Мне слишком мало тебя» пишутся один-два раза в жизнь. Определив свои художественные задачи лет в 15, я уже тогда точно знал, что напишу эту книгу. Но сначала мне надо было всё перенести на своей шкуре: я принципиально использовал биографический метод, рассказывая только о том, что произошло либо со мной, либо с людьми, в чьей искренности сомневаться у меня нет оснований. Я не считаю, что пишу чернуху. Я считаю, что каждый человек может стать жертвой, а может и не стать. И если человек пострадает от окружающей его реальности, он вряд ли будет после этого гламурно выглядеть. Разве представляют собой приятное зрелище больные с 50% ожогов? Нет. Так же, к примеру, и подростки, тусующиеся в подъездах. Они просто ещё не захватили мир, и потому выглядят жалко. Когда наступит время, никто не назовёт их отбросами общества: общество будет принадлежать им.
Я сознательно построил книгу на парадоксах, на игре с читателем. Ни один эпизод в книге нельзя трактовать однозначно, и в то же время они требуют очень категоричной, крайней трактовки, ведь я пишу о чести, благородстве. Скажем, в «Девочке, которая всех спасла» я всеми силами убеждаю читателя, что Юля — это сильный, волевой персонаж, а Витенька — слабый, не знающий, чего он хочет. Но поступки героев, взятые отдельно от авторской речи, демонстрируют ровно противоположное: Юля мечется между любовями и профессиями; Витенька же целеустремлённо и пошагово движется к самоубийству. Почему я так делаю? Потому что я считаю, что жизнь вообще крайне парадоксальна, и для понимания её законов надо иметь способность к эмпатии, выходу за рамки своего эгоизма и т.п. И вообще необходимо постоянно развиваться, меняться… ну и так далее. Если этого не делать, то люди не будут понимать друг друга (как в «Княжне Софико» — человек понял, что совершил предательство, только тогда, когда было уже слишком поздно). Вот о чём важно писать — что в жизни нет «положительных» или «отрицательных» героев, а есть низкие и благородные поступки.
…Потом было уже не так интересно. Я прочёл три текста песен и одно стихотворение. Лариса Румарчук пыталась меня лечить и здесь. Тогда я решил порезвиться, раз уж музыки не получилось. Сначала, по предложению Алхутова, прочёл «Московские городские новости» (этот жутко стёбный текст мы написали большой компанией для очередного номера «Контрабанды»), а потом не менее стёбный рассказ «Семидесятые», предварительно сообщив, что этот рассказ опубликован в «Октябре». Румарчук потихоньку ушла во время исполнения этого номера, видимо, не понимая ни слова. Зрителям, конечно, понравилось. Я подписал несколько своих книжек, весело пообщался с ребятами. Ануфриев предложил довезти нас до дома на своей машине, и мы поехали ко мне отмечать выход книги.
«Книга вышла, гитара сломана, с творчеством можно завязывать…», — уже было подумал я, но не тут-то было. Продав один из своих фотообъективов, Наталья купила мне новую 12-струнку «Washburn». Гитара, правда, тоже оказалась с небольшим заводским дефектом, который мне по дружбе устранил Миша Гусман. Потом мы поставили на неё звукосниматель, и она стала пригодной для использования на концертах. Вскоре эта гитара стала основной в моём музыкантском хозяйстве, и её можно услышать на нескольких ранних альбомах «Происшествия».
Ещё через полгода я продал свою старую и не особо любимую электрогитару «Epyphone». Взамен мне хотелось приобрести какую-нибудь бюджетную версию «Джибсона», но денег было очень мало. В конце концов, мне попалась в руки дешёвая, но очень добротно сделанная гитара тёмно-вишнёвого цвета — и тоже «Washburn». Несмотря на не вполне успешный опыт общения с продукцией этой фирмы, я купил инструмент, и не прогадал: на этой гитаре мне удавалось играть всё, что я хотел, на протяжении пяти лет.
