Потянув за одну ниточку, я очень быстро распутал главное: мне стало понятно, что Русская православная церковь, чья деятельность была разрешена в 1943 году и курировалась специальным отделом КГБ, не имеет исторической преемственности с Русской церковью и была воссоздана ради совершенно иных функций. Задачу Церкви Лаврентий Берия видел в контроле над верующими и в выполнении деликатных поручений за рубежом, о чём было прямым текстом написано в сохранившихся исторических документах. Обращало на себя внимание то, что в списке «религиозных сект» на официальном сайте РПЦ были скрупулёзно перечислены все ветви протестантизма, включая лютеранство и баптизм. Будучи потомком лютеран-немцев и помня о страданиях, которые принесли моей семье советские спецслужбы, я понял, что невольно оказался на пороге новой и неожиданной для меня миссии.
К этому времени я уже не пытался примкнуть ни к какой конфессии. Мой духовный поиск реализовывался именно в форме исторического исследования — правда, тогда было сложно сказать, к чему оно приведёт. Знакомство с публикациями в Интернете окончательно меня убедило в том, что многие прихожане и священники РПЦ, и особенно РПЦЗ (Русской православной церкви за рубежом), понимают, что всё совсем не так просто, как им это говорят. Существовала группа противников секуляризации, пытавшихся привлечь внимание общества к алчности и стяжательству среди иерархов Церкви. Этому я как раз не удивлялся: как историк я знал, что во все времена сребролюбие церковников было нормой, обыватели расценивали христианство как модные цацки и продукт духовного потребления, а руководство страны пыталось использовать и тех, и других как идеологическое подспорье.
Конечно, было наивно ждать от правящей власти искренней веры. Все правители нашей страны без исключения нарушали заповеди, а некоторые — как, например, Владимир, креститель Руси, Алескандр Невский или герой Куликовской битвы Дмитрий Донской — были изуверами, братоубийцами и насильниками, приводившими в ужас современников. Большинство россиян, воспитанных на советском атеизме, не увязывают друг с другом нравственность и веру. Поставить свечку в церкви и бросить монетку в фонтан — для них действия одного порядка, а церковь — это всего лишь сувенирная лавка шаговой доступности. Контрдоводы прихожан часто сводились к радостям пассивного исполнения закона. Конечно, каждый имеет право веровать в то, что он хочет, но не это ли обличал апостол Павел в своём Послании к иудеям?
Я понимал праведность согласно Нагорной проповеди: не грешить — значило для меня не лишить себя права на ошибку, а перестроить себя таким образом, чтобы быть честным с самим собой, творить добро и не оправдывать зло. И веру я понимал, скорее, как потенциальную возможность праведности, которой можно было воспользоваться или не воспользоваться. Для того, чтобы быть порядочным человеком, не обязательно быть воцерковленным, и я часто позиционировал себя как атеиста, что было честнее, хоть и не совсем верно.
Но одно дело я, а ведь многим было просто больше некуда идти, кроме РПЦ. Вот что писал мой хороший знакомый по ЖЖ, отец Павел (Адельгейм) — псковский священник, диссидент, ставший инвалидом в лагерях и убитый религиозным фанатиком в 2013 году:
Естественная задача священника созидать духовную жизнь в приходе, проповедовать, организовать богослужение на церковных началах, подменяется. Угождая архиерею, настоятель надеется на «доходное место». Для этого не требуется образование, качество проповеди и служения, моральные принципы или подвижничество. Меня спрашивают: как остаёшься в РПЦ, если не согласен с происходящими в ней процессами? Куда идти? В этой церкви я крестился и прожил свою жизнь. В этой церкви стал священником и служил ей по совести 50 лет. Как священника этой церкви, меня посадили в тюрьму и там изувечили. В этой церкви служили люди, о которых с юности храню благодарную память. Я живу, где родился. Изменилась церковь. А я остался прежним…
Тема «церковного диссидентства» касалась не только истории, но и политики. Как и в девяностых годах, мне пришлось находиться между двух огней: продолжая быть анархистом, я не поддерживал ни власть, ни оппозицию. Правда, к этому времени партии значили меньше, чем политически активные субкультуры, и было ясно, что задачей власти рано или поздно должна была стать охота за этими ведущими каждая свою герилью группками. В принципе, это и произошло весной 2012 года, когда в Москве начался стихийный массовый протест, объединённый не политическими лидерами, а каналами распространения информации…
В то время в Москве проходили массовые акции протеста — «марши несогласных», в которых приняло участие немало моих друзей, в том числе не вовлечённых ранее в политику. Ситуация сильно смахивала на то, что в России начался новый пассионарный взрыв. Но, как ни странно, я стал противником «Марша» — с тактической точки зрения мне он казался совершенно бессмысленным и чреватым человеческими жертвами (что подтвердилось 6 мая 2012 года на Болотной площади). Мне казалось, что спровоцировать насилие и ничего не достичь — это глупо, когда нужен именно результат; любой же пикет, любая мирная демонстрация означают бессилие в решении проблем, и потому расцениваются властями лишь как дурное шоу. Гораздо более важным мне казалось самовоспитание, создание в себе такого уровня понимания, что плохо, а что хорошо, когда никакая опасность, никакое наказание уже не может тебя испугать, и твой пример демонстрирует людям, что может означать для человека правда и справедливость. Значит, место гражданского сопротивления должна была занять стихийная, устная нравственная оценка реальности, свой вклад в которую вполне могли внести песенное и литературное искусство. Да, отважиться на поступок — дело сложное, требующее полного отречения от сиюминутных самодовольных хлопот, полного погружения в любовь и боль. Но чего стоит творчество человека, который на это не способен?
Вскоре мне пришлось выдержать первые конфликты в Интернете с посетителями моего «Живого журнала», которые почему-то думали, что я не имею права выражать в нём свои соображения о религии. Повоевав несколько месяцев, я обнаружил, что число подписчиков стало заметно выше (к весне 2012 года их было четыре тысячи с лишним).
Размышления о религии и политике совпали с выходом второй редакции «Рок-н-ролльного возраста», и я включил их в книгу отдельной главой. Наибольшую тревогу у меня вызывал отказ государства от соблюдения прав человека при «чрезвычайных обстоятельствах» — то есть, готовность принести вред гражданам ради высших соображений «единства»:
(…) …партия власти, использующая все ресурсы одряхлевшего режима для сохранения в стране проправительственного единомыслия. И потому призыв к её отстранению не только не нарушает ничью свободу совести, но и является гражданским долгом всех жителей России, вынужденных, например, испытывать угрызения совести за войну с Грузией. Очевидно, что население этой страны не представляет никакой опасности ни для российского народа, ни для российской власти, которая предпочитает поддерживать созданные ей режимы в Абхазии и Южной Осетии. Политика политикой, но почему расхлёбывать последствия ксенофобской агитации и убийств мирного населения должны обычные русские люди, заинтересованные в добрососедском общении и экономическом партнёрстве с соседями?
Ещё в 1993 году, говоря об анархизме, я знал, что имею в виду не этическое учение русского аристократа Кропоткина и швейцарского джентльмена Бакунина. Под анархизмом я понимал различные формы самоуправления, а если надо, то гражданского сопротивления в ответ на насилие государственной власти — митинги, неповиновение властям и элементарный откос от армии. Но когда неравенство сил перед «бархатным тоталитаризмом» стало очевидным, анархизм для меня стал означать побег в зоны, где контроль государства слаб, в «андеграунд» — в том числе, в зону искусства. И я прекрасно понимаю верующих 20-30 годов, вынужденных уйти в подполье, в катакомбы от гонения властей. В условиях репрессий сохранение веры технически ничем не отличается от сохранения политических убеждений.
К 2008 году в моей голове само собой родилось название-метафора «Северная земля» — не архипелаг, а именно «земля, расположенная на севере», то есть Россия. Это была мощнейшая художественная и идейная концепция для новых песен. Но на деле мне пришлось придумать не один альбом «Северная земля», а два: первые песни в процессе работы мне показались слишком смелыми и были отбракованы. Потом эти произведения вместе с примерно третью переосмысленной и переигранной «Оккупации», плюс новыми и старыми песнями, включая «Мою революцию», составили альбом «Радио Арктика» — и попробуй пойми, что получилось лучше, первая часть или вторая. Процесс работы над этим песенным проектом растянулся на восемь лет: «Северная земля» вышла в 2014 году, а «Радио Арктика» — в 2016.
