Мою жизнь постепенно заполнил сумбурный и понятный мне одному (да и то не до конца) стихийный акционизм, со стороны похожий на сумасшествие. Скажем, одна из наиболее ранних выходок такого рода была в ноябре 2000 года, когда на «Китай-городе» я назначил свидание с воображаемой девушкой, купил бутылку пива, в которую воткнул красную гвоздику, «не дождался» её и с чувством выполненного долга поехал домой. В другой раз, проснувшись ночью после пьянки, я ощутил, что мне страшно мешают волосы, и решил их сбрить. После этого моя лысая голова, с одной стороны, была поводом для острот, но, с другой стороны, двигавшая мной деструктивность провоцировала окружающих на то же самое, и сейчас я не знаю, куда бы это могло нас всех завести.
В июне 2002 года, когда моя личная жизнь в очередной раз развалилась, я резко дошёл до границы своего болевого порога, предприняв единственную в жизни попытку самоубийства, которая чуть было не стала удачной. В результате мои неприятности ограничились реанимацией в Склифе и двумя неделями в психбольнице, где я написал пугающий и честный цикл стихов «Посвящение психиатрической больнице №13». Зато после того, как умереть не получилось, мне уже точно оставалось только одно — жить. Крайний шаг спровоцировал у меня резкое усиление инстинкта самосохранения, и хотя до окончательного успокоения было далеко, я вдруг снова приблизился к психической норме. Всё это произошло не сразу — ещё примерно полгода я протянул по инерции где-то между небом и землёй, толком не понимая, что делаю и где нахожусь, но угрозы жизни уже не было. Позднее, оставаясь эмоциональным и ранимым человеком, я всё-таки сумел выработать способности к самоконтролю в любой стрессовой ситуации. Это помогло мне не только держать в руках свою психику, но и жёстко управлять ситуацией вокруг — в результате, я окончательно превратился в лидера своего творческого клуба.
Но летом 2022 года до этого было ещё далеко. После того, как мать привезла меня из больницы домой, я оказался предоставлен сам себе. Первое время я бесцельно ходил по залитым солнцем улицам и тупо глазел по сторонам. Как-то меня занесло на Ленинский проспект, и я навестил подругу-поэтессу Марину Чиркову, которая работала в этом районе. Мы немного прогулялись по Нескучному саду, в результате чего я впервые после выписки (да и вообще впервые за долгое время) почувствовал себя по-настоящему хорошо.
Постепенно пустота стала заполняться сама собой алкоголем и путешествиями. Куда ехать, было всё равно. Когда на мой емэйл пришло приглашение от почти незнакомой калининградки Елены Горшенёвой приехать на местный фестиваль авторской песни, у меня не было повода отказываться. «Меня легко узнать, увидишь придурка с гитарой — это я», — сообщил я Лене. 26 июля 2002 года я гордо сошёл на перрон под звуки «Прощания славянки» — по традиции, этим маршем в Калининграде встречают и провожают все дальние поезда.
Мы оказались на Балтийской косе вчетвером: компанию нам составлял житель Могилёва Костя и Ленкина дочь, семнадцатилетняя москвичка Ира. Сам фестиваль я практически не помню, так как вечером и ночью, пока не было жарко, мы с Леной пили алкоголь и орали песни «Происшествия», а днём — спали. Ира неодобрительно относилась к такому времяпрепровождению и потому частенько куда-нибудь надолго уходила. В конце концов, Костя и Ира разъехались по домам, а мы с Горшенёвой ещё сутки лазали по разрушенным фортам Пиллау. По ночам Ленка плескалась в море, а я, сидя на берегу, попивал коньяк и пел ей песни. Конечно, будь это хоть сколько-нибудь серьёзно, это было бы очень трогательно и романтично, но мы хохотали как сумасшедшие всю дорогу — особенно, когда какая-то женщина возле кирхи строго наказала Ленке беречь такого мужчину, как я. В конце концов, после очередного концерта для Ленки и случайных калининградских слушателей (в этот раз я завоевал сердца нескольких девушек, торгующих пивом), поехал домой и я. Лена посадила меня на поезд — точно так же до этого она провожала Костю и Иру. Трогательно зазвучали звуки марша, перрон скрылся из виду. В тот момент мы не подозревали, что в следующий раз мы увидимся меньше, чем через полтора месяца в Москве, и что встреча эта будет совершенно будничной.
Покинув 2 августа Калининград, на следующее утро я был в Москве, но пробыл дома всего-то чуть более суток. Собравшись соседско-дружеской компанией, мы вскоре допились до того состояния, которое обычно в таких случаях заставляло нас ехать в Тулу и продолжать куролесить там. До города мы собирались добраться на маршрутке от «Янгелей» (станция метро «Ул. Академика Янгеля»), но двое наших не нашли ничего умнее, чем пописать на расстоянии пяти метров от патрульной машины ОВД, и потому надолго задержались в Москве. Прочая компания благополучно добралась до Тулы, где продолжила веселуху.
По вечерам мы приходили на тульскую панковскую тусовку, рассказывали о себе какие-то придуманные на ходу завиральные истории, пытались с кем-нибудь напиться, понравиться тульским девушкам… С утра никто ничего не мог вспомнить, мы сдавали бутылки, сбрасывали мелочь, и всё начиналось сначала. По такому сценарию проходили почти все наши тульские выезды 2001-2002 годов, но в этот раз мои московские друзья вели себя особенно развязно, и я впервые подумал, что всё это вполне может закончиться смертельным исходом — это было единственное, чего я мог испугаться тем летом. Развязка оказалась банальнее: один из наиболее неадекватных представителей нашей компании был застукан сначала с травой, потом за кражей в супермаркете, а потом едва не покусился на хозяйское добро. Это была, безусловно, низшая точка падения. Отношения с дегенератом были немедленно и резко разорваны.
Дня через три в компании с подъехавшей в Тулу Сашеттой Морозовой я отправился дальше на юг, в Запорожье, где пьянка и рок-н-ролл по инерции продолжились. До сих пор я испытываю чувство вины перед хозяевами квартиры: они-то были в адекватном состоянии, а я, приехавший из долбанутой Тулы, в тот момент был полным психом… Думаю, запорожцы были немало удивлены чуваками, едущими в «шестёрке» по проспекту Ленина, во всю громкость динамиков слушающих «Doors», истошно орущих и показывающих в окно «козу». Зато тогда я сумел познакомиться с писателем Александром Руденко, чьи произведения, несомненно, оказали влияние на мои художественные поиски, и поэтессой Роней Кудрявцевой из Донецка, пишущей хипповские верлибры — фантастической красавицей, мимо которой было невозможно пройти мимо.
Далее компания переместилась в Днепропетровск, а затем в Киев, где к нашей компании присоединился поэт Дмитрий из Москвы, который сыпал деньгами налево и направо. Несмотря на утроенный пьяный угар, я всё-таки получил множество ярких впечатлений от украинской столицы.
В этом городе поражало решительно всё, от природы до архитектуры, но больше всего — потрясающий дух свободы. Весь вечер в городе можно было сколько угодно гулять, петь, знакомиться с людьми, в открытую употреблять алкоголь, и никогда это не приводило ни к каким неприятностям, чему виной, я думаю, был высокий уровень городской культуры, характерный для Европы, но не для Москвы. Ещё по сравнению с родным городом очень обращало на себя внимание полное отсутствие патрульных полицейских. Для того, чтобы узнать, как они выглядят, мне пришлось специально сходить к Верховной Раде.
Одним из главнейших событий первого приезда в Киев для меня было знакомство с поэтессой Оленой Михайленко, пишущей под псевдонимом Ева Шателей. Тоненькая хипповская девушка, самостоятельная и независимая, с потрясающим воображением и обаянием совершенно меня очаровала и, по сути, повела за собой — не только в прогулках по городу, но и в понимании того, какой будет «Точка Зрения» дальше. В первую же встречу Олена подсадила меня на украинскую поэзию. После этого я купил пачку книжек в магазине с необычным названием «Бабуин», украинский словарь и погрузился в волшебный мир славянской словесной вязи. Ещё запомнился парень-поляк в Троещине, певший песни Олега Медведева, и мне тогда казалось, что Медведев — южанин (я знать не знал, что он из Иркутска). Любимым местом в Киеве у меня стало кафе «Ольгин двор» возле смотровой площадки на Андреевском спуске, декорированное старыми картами и денежными купюрами далёких стран — почти что музей путешествий. К сожалению, больше такого опыта общения с Оленой у меня не было, но та прогулка с ней в моей голове словно не заканчивалась ещё несколько лет.
Мне, конечно, хотелось приехать в Киев ещё раз в более адекватном состоянии. Это произошло довольно скоро — через год меня и мою подругу Ольгу пригласила к себе в гости киевская поэтесса Таня Миляева. В нашем распоряжении оказалась однокомнатная квартира на Лесной. Днём мы гуляли по центру города, а по вечерам приезжали в студию на Зверинецкой. Таня и Леся обсуждали темы, связанные с модельным бизнесом, а я общался с мужем Леси, Геной — человеком, полностью соответствующим строке из Земфиры «Мой приятель любит водку и самолёты». Гена и Леся были несколько раз женаты и разведены. Во время супружеской жизни они без конца ругались, но стоило им развестись, в их паре начинали царить гармония и мир.
В этой квартирной студии Гена записывал киевских этно-музыкантов, а перед моим приездом как раз закончил мастеринг панк-проекта «Лютый Овчинников». Звукооператорская работа была совершенно превосходна, да и песни были чудесные. Диск я заслушал до дыр, а потом, через много лет, разыскал в Интернете Алексея Овчинникова и стал с ним общаться. Был также проект записи моих песен у Гены, но бюджет в девятьсот долларов (кстати, весьма скромный) оказался для меня в тот момент непосилен.
В Киеве хорошо писались стихи. Я единым махом написал цикл «Рождение христианства». Кое-что было написано также в Чернигове, куда мы решили скататься в последний день украинской поездки. Оказалось, что в этом городе сокрыты древние пещеры — даже более глубокие, чем киевские.
Позднее я побывал ещё несколько раз в Киеве — не столько ради выступлений, сколько ради прогулок. Даже первые видеозаписи моих песен для Youtube были сделаны в Киеве на Левобережье… После начала войны было сложно смириться с тем, что теперь об этой странице прошлого придётся забыть, но это была далеко не единственная и не самая важная потеря — намного больше я потерял в России. И это, конечно же, отдельная болезненная тема, о которой я когда-нибудь напишу.
