Волновались мы ужасно. Я задержался минут на пятнадцать и едва стоял на ногах из-за простуды. Впрочем, моя роль была скромной — ориентировать Сашу по куплетам-припевам… В итоге мы записали ударные для четырнадцати песен, ставших основой будущего диска.
Ян появился в моей жизни как нельзя более кстати и быстро стал незаменимым человеком. Впервые я столкнулся с ним в 2004 году, когда играл на бас-гитаре с Женей Большаковой в «Кольчуге из крапивы». В ту пору студия находилась в Садовниках на «Коломенской». Я приехал с похмелья и играл безобразно, совершенно не попадая в ритм. Естественно, Ян был этому не рад. Но когда в 2011 году на его студию нас сосватал Семён Ильягуев, мы тут же сработались.
Спустя несколько дней после начала записи мы с Наташей взяли у Яна большое интервью для «Контрабанды», благодаря которому лучше познакомились с этим удивительным человеком. Честное слово, проще процитировать его слова, чем пересказывать.
«Контрабанда»: Ян, расскажи, пожалуйста, о себе.
Ян: Я — звукорежиссёр. Это моя основная функция. Родился я далеко на Севере, где родилось всего три человека в мире — на острове Диксон. Моя мама — коренная москвичка, потомок Елохиных. Папа мой латыш, потомственный Сурвилло. Они оба дворяне по происхождению. Следовательно и я весь из себя дворянин (смеётся). В детстве я много ездил вместе с родителями по Северу. С 1976 по 1982 год, основную часть детства, я прожил в посёлке Андерма Архангельской области, за Северным полярным кругом, недалеко от Новой Земли.
«Контрабанда»: А как в твоей жизни появилась музыка?
Ян: Однажды папа принёс из клуба списанный электроорган «Юность-70». У него был совершенно противный звук, но тем не менее — это был клавишный инструмент. Я по самоучителю научился играть на нём «Что стоишь, качаясь, тонкая рябина», и могло бы всё этим и закончиться, как это часто бывает у детей, но однажды к нам пришёл из войсковой части прапорщик (кажется, он был заведующим клуба военных строителей). Этот прапорщик сел за инструмент и так на нём сыграл, что моё сердце дрогнуло! Сейчас-то я понимаю, что он не был виртуозом, но на ребёнка моих лет это произвело какое-то магическое воздействие. Я видел близко руки игравшего и удивлялся тому, насколько мастерски он извлекает из этой «балалайки» музыку. Я в то время уже закончил третий класс, и мы переехали обратно в Москву (мы много раз переезжали с Севера в Москву, так получалось). Я пошёл в четвёртый класс, и мой дедушка по моему собственному желанию отвёл меня в музыкальную школу. Самое интересное, я вышел с вступительного экзамена абсолютно уверенный, что я неуч, что слуха у меня нет и даже ритм повторить я не способен. Но вдруг мне сообщили, что я всеми руками и ногами туда принят, что у меня хорошее чувство ритма и хороший слух. Я этому так обрадовался! Учился я с большим удовольствием по классу фортепиано. Мне очень повезло с преподавателем. Коллектив был молодой и людям был интересен процесс обучения. Было много всяких «фишечек», преподавательских уловок, которые не давали пропасть моему интересу. Например, когда я спрашивал, что это за буквы, которыми пишутся аккорды, они просто садились и подробно объясняли. Если нам нужно было что-то сыграть на школьном КВН-е, я брал кассетный магнитофон и просил преподавательницу сыграть какое-то произведение. Прослушивая запись, я никак не мог понять, почему звук с плёнки так отличается от того, что я слышал своими ушами и видел глазами. В процессе игры музыканта внимание рассеивается на обстановку, на людей. Но когда слушаешь произведение в записи, особенно, если человек вложил свою душу в исполнение, оно начинает цеплять. То ли моя учительница, Елена Николаевна, так хорошо сыграла, то ли так звёзды сошлись, но я эту запись прослушал раз десять и подумал: «Вот это да! Как же здорово»! И в этот момент я задумался, как же получать такой звук в записи, чтобы это цепляло не только меня, но и других людей? Позже я стал задумываться, как записывать голос, чтобы он получался близким и красивым. Почему у меня так не получается? Все эти вопросы скапливались, интерес мой к процессу записи рос, и в результате получилось то, что получилось. Сначала у меня было помещение, параллельно работе в электронно-технологическом техникуме, где я в середине 90-х организовал небольшую базу, притащил туда своё оборудование и начал потихонечку ковыряться. Работе со звуком я нигде специально не учился. Поскольку у меня технический склад ума, работа со звуком меня интересовала в основном со стороны «железа». Как таковую аналоговую технику я раскопал достаточно быстро, но информации по звукорежиссуре в то время не было никакой. Интернета ещё не было. Но зато уже существовали компьютеры и звуковые карты. Меня опять же зацепил вопрос: почему бы не записывать звук напрямую в компьютер и каким-то образом его изменять, при помощи программ? Я в то время ещё работал в типографии, поскольку у меня полиграфическое образование, и думал, что, наверное, таким же образом, как верстается текст или вставляется изображение, можно редактировать звук.
«Контрабанда»: Значит, решил дойти своим умом?
Ян: Не только. У меня был знакомый, Александр Шульгинов, по прозвищу Шульц, у которого была своя репетиционная база, шикарный по тем временам аппарат, огромный пульт (кажется, «Электроника-3»), ещё кое-что, чему я мог только завидовать. И некоторые выходы на монтажки я за 2-3 визита к нему выцепил. Потом я ему что-то привозил. Одной из этих программ был тогда редактор Saw Plus. В нём тогда можно было на 486 процессоре, в 1996 году, одновременно воспроизводить четыре дорожки. Это было очень круто! Можно было их смикшировать, потом записать ещё что-то, опять смикшировать, т.е. фактически писать фонограмму. После создания первого алгоритма записи можно было расти дальше. На ту свою первую базу я привез оборудование, компьютер, четыре колонки (две из них очень тяжёлые), ревербератор Delay люберецкого завода, цифровой, между прочим. Надо сказать, что это было за помещение, в которое я пришёл: это были две комнаты, соответственно 25 и 15 квадратных метров, где стояли киноаппараты, но это ещё полбеды: всё это сантиметров на восемьдесят от пола было завалено хламом. В общем, три месяца уборки — и моя студия была готова.
«Контрабанда»: Большинство звукооператоров, которые нам попадались, были выходцами из рок-тусовки, активными меломанами. Твоя история совершенно иная. Почему так получилось?
Ян: Я никогда не был тусовщиком, я всегда был технарём. У меня даже игрушки были такие, специфические. Например, в четыре года папа дал мне паяльник и два проводочка со словами: это кнопка «включить» — паяльник нагревается, потом берёшь вот сюда макаешь и припаиваешь проводки. Мне эта игрушка очень понравилась, я сидел и паял проводочки. Или ещё пример: папа мой был заместителем начальника аэропорта и притаскивал домой радиодетали, авиационные приборы, моторчики, не те, которые от вентиляторов, а асинхронные моторы для управления приборами самолётов.
«Контрабанда»: Замечательно! А вот такой вопрос к тебе: кто из известных или, наоборот, малоизвестных музыкантов, если говорить о рок-музыке, у тебя записывался? С кем тебе больше всего понравилось работать?
Ян: Из известных музыкантов я записывал «Умку и Броневичок», почти все пластинки, кроме трёх или четырёх. В этом году мы записали уже 20-й альбом. Ионов и «Точка», «Черта», «The skazki» совместный проект с музыкантами группы «Аквариум», «Тёплая Трасса». Вопрос «нравится — не нравится» передо мной вообще никогда не встаёт. Я влезаю в то, что хочет сделать музыкант, с логической точки зрения. Иногда музыкант не может толком оформить свои пожелания, точнее, не может их вербализовать. Приходится вникать в субъективное ощущение музыкантом своего материала. Происходит это по-разному. Вот, например, один басист просил меня сделать звук таким, чтобы это было похоже на звук камешка, падающего в иллюминатор космического корабля в открытом космосе. Вот, я тогда понял, что это должен быть звук без акустики, достаточно высокий, без низовой подложки и немного искажённый, поскольку есть всё-таки какой-то хруст. Ага, значит, на комбике убираем низы, вешаем овердрайв и пишем ваши камешки. Оказалось — это то, что им было нужно. Когда находишь нужный звук, понимаешь, что именно нужно музыканту, тогда уже легко задачу вписать в алгоритм записи. Я понимаю, что предвзятость мешает моей работе и стараюсь этого не допускать. Тут надо смотреть на выход.
«Контрабанда»: Расскажи, пожалуйста, о хитростях в твоей работе, о записи шумовых эффектов и т.д. Много ли вокалистов, которые пишутся с первого и единственного раза, есть ли такие вообще?
Ян: Мало таких. И это профессионалы, у которых хорошая теоретическая база и постоянная практика. А по поводу спецэффектов у меня вопрос к вам: как записать шорох занавески? А вот как: берётся пионерский галстук и нож, ножом водят по излому шёлка и получается ветер, который и снимается микрофоном. Вообще, шумовики очень скрупулёзные люди. Мне рассказывала одна преподавательница, что при дубляже фильма нигде в библиотеках не могла найти крика индийского слона, который был в кадре, и вместо него вмонтировали крик африканского. Она, зная это, очень переживала и долго помнила об этом вынужденном компромиссе.
«Контрабанда»: Можно ли сказать, что записывать «попсу» дешевле, чем классическую музыку, например?
Ян: Что рок-музыка, что живой, что синтезированный звук, — все они в равной степени требуют достоверного сложения, сведения, потому что даже готовые синтезированные инструменты на самом деле не готовы и требуют большой работы. Поэтому над любой музыкой приходится попотеть, прежде чем она станет готовым, «вылизанным» и чистым продуктом, который будет приятно слушать, независимо от музыкальных предпочтений.
«Контрабанда»: Как тебе работается с группой «Происшествие»?
Ян: Было приятно обнаружить хороший материал, который достаточно хорошо исполнен. Это очень приятно, на самом деле.
