Пётр был обаятельный малый — без конца юморил, претендовал на экстравагантность в мышлении и поведении. Леность и непунктуальность поначалу нас не раздражали — всех, кроме зануды Бебенина, не один год записывавшегося в квартирных условиях. Во время записи расслабившийся хозяин постепенно перестал соблюдать тишину, а в конце концов и вовсе начал устраивать полномасштабные пьянки. Сделанная в таких условиях запись была ужасна, но её можно было использовать для написания аранжировок в некоторых песнях.
Тем временем начался 2011 год, и это время оказалось бурным. В какой-то из рождественских дней я играл в Центральном доме литераторов по приглашению Кирилла Ковальджи, а потом в тот же вечер неофициально выступил в музее Булгакова, на презентации книги Елены Крюковой. 10 января я пел песни на бесплатной ярмарке (выражение «фримаркет» тогда только начало входить в наш лексикон) в так называемой «Картонии» — помещении, заполненном большими листами картона, с которыми каждый мог делать то, что хотел. Публика была, естественно, хипповского и «зелёного» толка, и больше всех оттягивались там дети.
Пётр тем временем отменял встречу за встречей. Мне уже было понятно, что никакой записи у нас не получится, но я хотел у него забрать материалы. В конце концов, мы сумели договориться о встрече, но когда я приехал, то его не оказалось дома; свою девушку Катю о моём визите он предупреждать не стал. Тогда я решил заняться копированием записей самостоятельно. Пётр приехал с опозданием на три часа в совершенно невменяемом состоянии от алкоголя и наркотиков, после чего стал выпрашивать у меня денег. Подкараулив удобный момент, я стёр оригиналы наших песен у него на компьютере и поехал домой в совершеннейшем бешенстве.
Успокоившись, я проанализировал случившееся и понял, что для меня не будет большой проблемой организовать запись самостоятельно на более высоком уровне. У Петра было два достоинства: он обладал некоторыми зачатками знаний о звукозаписи и, вдобавок, умел программировать электронные ударные. Именно эти две проблемы мне и предстояло решить в первую очередь, но сначала я решил потратить все имеющиеся деньги на покупку новой музыкальной аппаратуры. Моих ресурсов хватило на новый конденсаторный микрофон «Октава», который Вишнёв по блату заказал непосредственно у главного инженера завода-изготовителя, и лучшую из имеющихся в природе к этому моменту звуковую карту. Кроме того, со временем мой арсенал пополнили две пары студийных наушников «Sennheiser» и кое-какие другие полезные мелочи.
Самостоятельно разобраться с таким количеством аппаратуры было непросто; попытки отстроить Cakewalk SONAR ни к чему не приводили. Оказались бесполезными даже Гугл с Яндексом, но меня обуял азарт, и я не собирался сдаваться. 12 февраля с утра я съездил к Бебенину на «Филёвский парк» (он учил меня электронным ударным), потом на «Коломенскую» к Вишнёвым. Идя по Москве, я утешал себя зимней эстетикой: снегопад, фонари, люди какие-то ненапряжные — почти счастье… Наконец, уже ночью я наткнулся на FAQ, в котором содержалось довольно точное описание моей проблемы. Таким образом, SONAR был побеждён. Осознав торжественность момента, я пошёл на кухню, открыл заранее припасённую для этого случая банку пива и мидии, после чего пошёл писать первую в жизни партию ударных — для песни «Никита Михалков».
Песни из основной программы давались мне довольно быстро. Ударные я наловчился программировать в психологическом центре, куда возил сына на занятия, а инструменты прописывал дома у себя или у Вишнёвых. В песне «Молодой врач» я решил записать свои вопли отдельной дорожкой. Музыканты, сидевшие в это время на кухне за чаем, хохотали до упаду над «Кащенко на выезде». Бебенин, так сильно помогший мне с электронными ударными, вскоре пропал на работе, но я уже справлялся без него.
В марте 2011 года я придумал эпатажное название так называемого «основного альбома» — «Вырви шнур, выдави стекло» (типа инструкции по применению панк-музыки), которое сначала было использовано для видеосборника наших концертов, а в 2021 году реализовано в качестве песни группы “Ложные показания”.
Потом я приступил к демо-версии альбома «Северная земля». Работа началась с вычёркивания слишком политически резких или не особо удачных песен. В конечном счёте из первоначального набора сохранилась лишь песня «Север». Запомнилась и такая вот милая деталь:
Во время работы над песней «Посвящение российскому ТВ» сижу и думаю: «Что-то уж больно ровно звучит, как бы исправить это дело?» Тут подходит Серёга и со всей дури ударяет по клавишам — прямо во время записи. «О! То, что нужно!» — подумал я — и сохранил этот исторический ребёночий вклад.
Оставалось главное — сведение. Я совершенно не умел работать с панорамой, туго представлял возможности эффектов. Помочь мне вызвался мой приятель по поэтическим сайтам в Интернете Николай Ершов, долго работавший в Праге на «Радио Свобода», а для души создавший анимационный панк-проект «Психозмультфильм». Проковырялись с записью мы весь день и, в конце концов, свели Наташину песню «Мы идём-едем в Питер». Остальные песни я свёл, ориентируясь на неё как на образец. Выложив в Интернет ради примера композицию «Если ты любишь», я убедился, что мне удалось сделать продукт несколько выше своего обычного уровня.
Благодаря этому «генеральному прогону» перед профессиональной студийной работой у нас были решены многие спорные моменты в аранжировках. Но этот уровень, казавшийся в начале 2011 года необычайно высоким, был только точкой отсчёта, и уже скоро мы стали звучать на порядок лучше.
Как-то я приехал в гости на деньрожденческий вечер барабанщика Саши Умняшова в ЦДРИ. Этот парень оказал на меня огромное влияние, публикуя в «Контрабанде» главу за главой книгу американского культуролога Грэйла Маркуса «Следы губной помады». Книга рассказывала о происхождении панка, анархизма и ситуационизма — так что Саша стал для меня, своего рода, проводником. Но тогда, на концерте, я убедился, что он ещё и классный барабанщик. Возвращаясь домой, я взахлёб делился по телефону впечатлениями с Наташей и Шуриком. Для меня было очевидно, что Умняшов для нас крайне необходим и как музыкант, и как идейный вдохновитель, и как хороший, симпатичный человек. Когда я рассказал о своей идее Бебенину, тот не огорчился и пожелал нам удачи.
Первая репетиция с Сашей состоялась 26 марта, а уже 9 апреля мы сделали первую репетиционную запись, включив туда все исполняемые на тот момент песни, включая только что отрепетированную «Смерть полковника». Ещё через недели две мы сделали песню казанской поэтессы и певицы Айгели Гайсиной «Две гадюки», а ещё спустя месяц — новую песню «Транзит-Урал», написанную мной по впечатлениям от разговоров с моими антиправительственно настроенными уральскими родственниками. «Гипотеза подтвердилась — у нас офигенный барабанщик. Впервые с 1994 года наша группа зазвучала именно так, как она задумывалась, а не так, как приходилось звучать в силу обстоятельств», — радостно рапортовал я в «Живом журнале».
Как я и предполагал, музыканты мгновенно нашли общий язык с Сашей. Уже после первой репетиции, едучи на машине где-то в районе Коломенской, Наташа и Саша перешучивались:
— Что за пробка? ДТП, что ли?
— Ага, две машины ДПС столкнулись и вызвали третью…
Каждая репетиция превращалась для нас в радостное событие. Теперь мы собирались на профессиональной репетиционной базе, где стояли ударная установка, микрофоны и гитарные усилители — роскошь, которая стала для нас нормой так быстро, что вскоре я перестал понимать, чем мы вообще занимались все эти годы. Группа фактически родилась заново.
