До сегодняшнего утра ситуация была следующая: мы с Наташей справляем праздник вдвоём. 2. Денег — 100 рублей. 3. Припасов: 1,5 килограмма картошки, курица. Плюс — бутылка шампанского и коробка конфет «Коркунов», очень кстати подаренные мне на Новый Год президентом Фонда СЭИП г-ном С.А. Филатовым (кто бы мог подумать неделю назад, что он меня поздравит, и его подарок окажется одним из самых нужных!). К счастью, у меня ещё есть и друзья. Поэтому, начиная с утра, я жду в гости Лёшку с Наташкой Младенчиковых, Лёху Самойлова и Сашку Амельченкова. Виват, друзья!!! Поздравляю всех вас!
В литературных журналах никогда не вели переписку с авторами, но я так не мог. Работая в «Точке Зрения» и в «Прологе», я с юношеской горячностью клеймил бездарей и хвалил тех, в ком была божья искра. Графоманов было значительно больше, но я не боялся бросаться на них с открытым забралом. Мои регулярные обзоры поэтических ляпов вызывали шквал ненависти у сотен (вплоть до угроз физической расправы), зато у десятков развивали критическое мышление. Таких людей я старался подмечать и приглашал в команду «Точки Зрения», потом единолично представляя их творчество также в «Прологе». Это была беспроигрышная стратегия, и она быстро дала результат: литературное качество обоих изданий резко повысилось.
Впрочем, главным проектом Фонда был отнюдь не журнал, а Форум молодых писателей России, куда каждую осень на протяжении многих лет свозили молодых талантов из разных концов страны и даже зарубежья. Проходил он всегда в одном и том же месте — в пансионате «Липки» под Звенигородом. Цель проекта была примерно та же, что позднее у путинских «молодёжных» форумов — породить лояльное власти поколение интеллектуальных молодых людей — и именно ради этой цели, судя по всему, выделялись деньги для филатовского фонда вообще. На Форум эпизодически приезжал главный молодёжный идеолог Владислав Сурков и другие известные политики, но Сергей Филатов позволял молодым писателям идеологические вольности, и поэтому оппозиционеров на форуме было намного больше, чем «партии власти».
Ясно, что не все из участников Форума могли вырасти в гениев, но не это было важно. Пять дней напряжённых семинаров, алкоголя, романтических историй, дружбы, вражды, свободного общения с коллегами и преподавателями, большинство из которых были известными людьми — всё это порождало мощный всплеск эмоций. Так, несмотря на то, что на Форуме шла идеологическая накачка, которую участники Форума дружно презирали, в свободном пространстве между шестерёнками возникал совершенно особый мир.
Кириллу Ковальджи, моему прямому начальнику, в то время было далеко за семьдесят. Когда-то он возглавлял свою литературную студию, в советские и постсоветские времена издал множество поэтических сборников. Особенно легко ему давались книги мемуаров: он просто записывал рассказываемые вслух истории.
В другом конце кабинета работал ещё один пожилой человек — 56-летний иркутский поэт Анатолий Иванович Кобенков. Поначалу он мне казался мрачноватым и необщительным, но вскоре мы подружились, и я даже специально выходил с ним на перекуры (в то время я сам уже не курил) только для того, чтобы послушать его байки. Он тоже был известен как наставник молодых поэтов. Ковальджи частенько обсуждал с ним те или иные рукописи, попадающие в журнал, и мне было очень интересно слушать их разбор текста, касающийся не столько формы, как у Аршака Тер-Макарьяна, сколько содержания. Оба при этом проявляли потрясающий вкус и поражали своими знаниями из совершенно разных областей культуры. Эти беседы для меня были тем же, что и семинары покойного Сергея Архангельского — настоящим, а не дипломным образованием.
Иногда я ходил на встречи литературной студии «Кипарисовый ларец», которой уже двадцать пять лет руководила Ольга Ивановна Татаринова — человек примерно того же плана, что Ковальджи и Кобенков, но гораздо более непримиримая и требовательная к художественной речи. Я познакомился с ней после того, как мой рассказ «Флейта-сякухати» был напечатан в журнале «Крещатик» — оказалось, что именно она настояла на его публикации. К сожалению, я застал студию фактически на излёте — лишившись помещения, она проводила полулегальные встречи на заводе близ Белорусского вокзала в пыльной, полутёмной комнате с поломанными стульями и огромным теннисным столом. Вскоре Ольга Ивановна умерла. Литературная студия, которую возглавил ученик Ольги Ивановны, поэт Игорь Болычев, переехала в Литературный институт, лишилась присущей ей андеграундности, а через несколько лет тихо исчезла. В сентябре 2006 года абсолютно неожиданно ушёл из жизни и Анатолий Иванович. Татаринову похоронили на Останкинском кладбище, а Кобенкова — в Переделкино. «Видимся только на похоронах», — сожалел издатель Евгений Степанов, с которым я познакомился у Ковальджи.
Незадолго до смерти Кобенкова я решил всё-таки хоть раз сочинить стихи, которые были бы признаны моими старшими товарищами. Именно тогда я нашёл свой формат, соединив верлибр, метафоричность, сентиментальность и грубоватую прямоту суждений. Так появился мой поэтический сборник «Вспомни что-нибудь», который я издал в 2007 году у Степанова и который был номинирован на поэтическую премию «Московский счёт», но ничего, кроме насмешек завистников, конечно, не получил. В основном эта книга содержала мрачноватые воспоминания о Москве начала восьмидесятых. В качестве оформления сборника было использовано множество современных городских фотографий и старые карты города, указывающие на перестроенные или переименованные места. Мне так понравилось работать над своей книгой, что вскоре я задумался не только об издании других своих книг, но и о создании собственного издательства. Мечта воплотилась в реальность довольно быстро: уже через пару месяцев я выпустил первые книги проекта «Современная литература в Интернете». После этого, в течение примерно двенадцати лет, я сделал своими руками, издал и продал около ста книг поэзии и прозы тиражом от ста до тысячи экземпляров.
Ещё я в то время принял участие в нескольких ток-шоу на телеканале «Культура» и на телевидении Современного гуманитарного университета. В общем-то, по-настоящему интересно там казалось только в первый раз, когда в апреле 2007 года я побывал на записи программы «Апокриф» в так называемом экспертном совете, среди таких писателей как Герман Саддулаев, Сергей Минаев и Захар Прилепин (причём у Прилепина это был первый эфир на федеральном телеканале); также присутствовал литературный критик и издатель Александр Гаврилов — единственный достойный человек в этом гадюшнике. Главный редактор «Литературной газеты» Юрий Поляков, приглашённый в качестве «свадебного генерала», сначала довольно интересно говорил о прозе, а потом стал вдруг очень занудно рассказывать о себе. Название его книги «Сто дней до приказа» было названо столько раз, что его запомнили даже глухие. Главный герой передачи, военный писатель Денис Гуцко с трудом связывал слова в осмысленные предложения, а потом вдруг горделиво пробормотал, что видит себя фигурой масштаба Гоголя. Саддулаев — тот прямо заявил, что пишет для того, чтобы его читали и через триста лет.
Мне, в общем, почти ничего сказать так и не дали — не считая пары едких шуточек в адрес собравшихся. Саддулаеву я предложил проконтролировать поведение своих читателей через триста лет, на что он высокомерно ответил, что вернётся в этот мир в другом теле. Пришлось в ответ посоветовать действительно возвращаться в чужое тело — вряд ли своё к тому времени хорошо сохранится. Ведущему передачи Виктору Ерофееву в ответ на его фразу о чувствительности литератора к СМИ я заявил, что не смотрю телеканал «Культура». Из всех собравшихся я единственный толком не зарабатывал на литературе денег и потому ничем не рисковал. Большую часть моих реплик, конечно, вырезали.
О молодой прозе, которая была темой передачи, внятно смог сказать только критик Сергей Чередниченко, да и то из зала в последние секунды передачи — что это поколение 70-80-х, у которого есть в карьере только один путь — Форум в Липках, плюс Интернет (ну и, конечно, Литинститут, скажу я от себя). После его реплики я хотел, но не успел добавить, что это ещё и поколение, которое в принципе не считает возможным заработать на литературе, абсолютно не верит в существующие государственные институты — а значит, его нельзя ни купить, ни контролировать.
Самое интересное, как сложились спустя двадцать лет пути участников этой передачи. Денис Гуцко оказался порядочным человеком и выступает против войны. Александр Гаврилов стал одним из создателей крайне полезной издательской платформы Ridero. Виктор Ерофеев — выразив несогласие с российской политикой, уехал жить в Берлин. Ну а Поляков, Прилепин, Саддулаев и Минаев — превратились в заурядных кремлёвских пропагандистов.
По дороге на «Апокриф» в переходе метро я случайно наткнулся на забытый кем-то Новый Завет в издании Gideons Bible, воспетом когда-то битлами в песне «Rocky Racoon». После окончания передачи ко мне подошла какая-то девушка и с серьёзным видом спросила, действительно ли я считаю, что человек должен писать с осознанием того, что он создаёт великое произведение. Я ответил: «Человек должен писать с осознанием того, что он создаёт просто-напросто художественное произведение. А не техническую документацию, например. Хотя последняя тоже может быть художественным произведением. И, кстати, есть одна замечательная техническая документация, которая со временем стала великолепным художественным произведением!». На этих словах я достал Новый Завет — с таким видом, будто без него не выхожу из дома. «Я перевёл Нагорную проповедь на язык программирования php 5.0. Жаль, у меня так мало читателей!». Бедная девушка, кажется, так и не поверила до конца, когда я сказал, что это у меня такой юмор…
Второй раз я участвовал на съёмках телепрограммы в ток-шоу «Большие» на телеканале Культура — ровно месяц спустя. Вместе со мной там были казанская поэтесса Анна Русс, критик Валерия Пустовая, поэт Дмитрий Быков и ещё двое молодых писателей, чьи фамилии я не запомнил. Эта телесъёмка оставила ещё более мерзостные ощущения, виной которым был исключительно Дмитрий Быков. Сидя на отдельной табуреточке, он никак не участвовал в дискуссии, а потом вдруг начал визжать в телекамеру, обращаясь к себе во множественном числе: «Мы зае…ались! Мы зае…ались!». Это меня сильно разозлило, и я начал с ним словесную пикировку, продолжавшуюся до конца передачи. Когда Быков всех собрал в охапку и чуть ли не насильно потащил пить в бар, я презрительно ответил ему, что не живу литературной жизнью, после чего пошёл по ограждению вдоль набережной Яузы, прямо над уличным движением, и, пользуясь одиночеством, распевал во всё горло песни «АукцЫона». Попадавшиеся мне московские пейзажи были удивительно безобразны, зато всюду цвели каштаны. Так, спустя часа полтора, я и дошёл до Электрозаводской, после чего мне стало немного легче…
В принципе, я понимал, что это просто такое время. Литературная среда — журналы, союзы писателей, Центральный дом литераторов — продолжали ту же жизнь, которая была в позднем СССР и России девяностых, просто потому, что она не прекращалась и текла своим чередом по праву преемственности. Остановить её могла только смерть последнего советского писателя. Это было вполне логично — ведь все носители этой культуры сформировались в советское время, тогда же добились худо-бедно какой-то влиятельности, и, конечно, не собирались ей делиться. Но были и любопытные стилистические особенности. Например, Илья-премия, ведомая журналисткой Ириной Медведевой, словно поставила задачу набить максимальный рейтинг упоминаний в прессе, а также собрать всех фриков, которые могли бы как-то подсветить собой проект. Сергей Филатов, бывший руководитель администрации Президента Ельцина, по старой памяти выстраивал вокруг себя и Форума молодых писателей в Липках обстановку роскоши и аристократизма, чтобы завлечь медийных персон для раскрутки брэнда. Объективно любой подобный литературный проект лучше всего смотрелся бы в библиотеке, но организаторы (за редкими исключениями, вроде той же Илья-премии) считали их ниже своего уровня. Так что библиотекам достались остатки с барского стола — литобъединения пенсионеров-графоманов, которые уже ни на что не претендовали, кроме, разве что, душ литературно одарённых школьников. Несмотря на то, что все психически нормальные люди всеми силами избегали этих болот, я не знаю ни одного автора, кто не выступил бы хоть раз в районной библиотеке перед бабушками и дедушками. Видимо, лучше заранее знать, что ждёт писателя на пенсии — если только он не умрёт или не уедет в Берлин.
Естественно, в литературной среде попадались в огромном количестве персонажи, рвавшиеся любой ценой на радио и телевидение. Ещё больше было писателей, готовых писать тексты для любых издательских серий, лишь бы в магазинах продавались книжки с их фамилиями на обложке. И те, и другие, были готовы продаться ради славы за копейки. Со стороны это смотрелось крайне нелепо — мало того, что амбиции авторов не соответствовали низкому спросу на их ремесло, так и сама стратегия продвижения былая какая-то советская, совершенно не учитывающая потребности простых людей и медиарынок.
Поколение, к которому принадлежал я и мои друзья, оказалось посередине между совком и подростками, родившимися после СССР. Некоторые из нас пытались добиться статуса в пост-советской архаике, некоторые с появлением соцсетей нырнули с головой в менее формальные стихии — типа поэтических слэмов, пабликов, нишевых литературных журналов и тому подобного. Лично я для себя не выбрал ни того, ни другого, и предпочитал наблюдать со стороны. Причина была проста: я больше любил сочинять, чем делиться текстами, и большая часть моих произведений не была предназначена для публикации. Больше всего я хотел вернуться в рок-н-ролл, и как только мне представилась такая возможность, с удовольствием сбежал из литературной среды — просто потому, что её представители не сочинили таких произведений, которые меня удержали бы рядом с ними (а Василий Аксёнов, к несчастью, как раз к тому времени скончался).
