Передвигаться планировалось поездами, а ночевать на вокзалах и вообще где придётся. Этим наше путешествие было похоже на мои автостопные странствия. Вова, привыкший к расслабухе в деревне и рыбалке, был несколько ошарашен скоростью и дальностью перемещений, но жаловался не на это, а на то, что при нём слишком часто целовались и говорили всякие глупости о любви.
Предыдущим летом в компании с Ольгой я предпринял небольшую разведывательную поездку в Карелию, по ходу которой бегло пробежался по Петрозаводску и провёл один световой день в городе Сортавала, после чего через Приозерск и Петербург вернулся обратно. Сортавала мне понравилась: в городе сохранилось несколько памятников времён финской войны, и вообще чувствовалось нечто необычное, не русское. Недалеко от вокзала находилось несколько согретых солнцем невысоких скал — вероятно, валуны, принесённые ледниками. На одном из них я даже слегка вздремнул, после чего назвал его «медитационным холмом» (то, что в этом городе некоторое время жил и работал Николай Рерих, я выяснил позже). Электричка в Ленинградскую область выехала из Сортавала вечером и прибыла к конечному пункту ночью. В Приозерске вокзал оказался переполнен пьяной молодёжью, и мы с Ольгой всю ночь гуляли по городку, избегая освещённых мест. С Вовой и Наташей я решил отправиться тем же путём, только наоборот: через Петербург и Приозерск в Сортавала и далее через Петрозаводск и Кемь на Соловки.
Жара в то лето стояла немилосердная. Не помню, как нас занесло к крейсеру «Аврора», но долго мы там не пробыли: мозги буквально плавились. Пришлось искупаться в местном фонтане — прямо в одежде — только тогда нам немного полегчало. По недавней традиции, мы устроили небольшой концерт на лавочках в Летнем саду. Попрощавшись с ребятами, мы отправились на Финляндский вокзал.
Электричка на Приозерск подтвердила мои худшие воспоминания об этом городе: поезд переполняла всякая агрессивная пьянь, пытавшаяся бить оконные стёкла и посылавшая матом транспортную милицию. Ситуация на вокзале также не предвещала ничего хорошего, так что, как и год назад, нам пришлось уходить вглубь города — к живописной реке Вуокса и старенькой, вросшей в землю крепости, бывшей некогда цитаделью древней Корелы. Ночью Вова пытался ловить в реке рыбу, но сам стал добычей для карельских комаров; Наташа нашла колодец и набрала воды. Возвращаясь к вокзалу по пустому рассветному городу, мы стали свидетелями сюрной картины: поливальная машина на площади бессмысленно окропляла водой постамент памятника Ленину. Этот непонятный акт тотчас стал сюжетом фотографии.
Мне было любопытно узнать, как люди ездят на электричке в пограничном районе Хийтола — Элисенваара. Оказалось, всё банально: из поезда просто-напросто не выпускали. В Сортавала мы добрались, кажется, ещё до полудня. Этот городок было нетрудно обойти за день — что мы и сделали. Запомнился местный ресторан, в котором мы наелись до отвала за какие-то смешные по московским меркам деньги. Финский крест в память о погибших воинах, запомнившийся мне с прошлой поездки, я на этот раз не нашёл, но зато мы посетили «медитационный холм» и долго фотографировали местные растения, очень радовавшие Вову. Там же я написал небольшое стихотворение, в котором назвал Карелию «великим садом камней». Больше в Сортавала было нечего делать, и мы пошли на вокзал.
В Петрозаводск мы приехали с утра, но толком города не видели: мой друг Олег Целебровский сразу же повёз нас на дачу к своим друзьям, находившуюся прямо на берегу одного из живописных карельских озёр. Хозяйка была интеллигентна, мила, читала наизусть Дона Аминадо, но притягивала к себе несчастья: сначала повредила ногу, потом порезала руку, а когда муж повёз её в больницу, они попали в аварию. Сильно удивившись, мы решили не задерживаться на странной даче и отправились дальше.
В Медвежьегорске Наташе срочно пришлось покупать новую обувь, после чего мы отправились гулять по берегу Онежского озера и ушли намного дальше, чем в 1998 году я с Андреем. Место нам попалось живописное — дикий, хотя и не очень чистый берег у лесосплава, множество спелой малины на подъёме к дороге, валуны, солнце и цветы. Хотели также пройтись к городскому парку, запомнившемуся мне по прошлой поездке, но не нашли его. Зато в какой-то продуктовой палатке нам встретился ящик с ягодами, лежащий в ящике чёрный кот и сверху надпись: «Принимаем чернику».
В ожидании мурманского поезда мы коротали время на вокзале. Неравнодушный ко всем мурчащим и мяукающим, я решил погладить отдыхавшую рядом кошку. Оказалось, что это существо ни разу в жизни не знало мужской ласки — бедное создание без памяти влюбилось в меня и не отпускало ни на шаг. Поняв, что мы уезжаем, кошка оставила тёплое место у печки и отправилась за мной до вагона, изо всех сил умоляя взять с собой. Увы, это было невозможно — так я разбил ещё одно женское сердце.
В Кемь мы приехали глубокой ночью. До первого автобуса в сторону порта было ещё очень долго, и мы расстелили спальники прямо на полу вокзала. На этой станции это никого не могло удивить — она всегда была переполнена туристами, путешествующими в самых разных направлениях.
К 2005 году, как выяснилось, светские катера до Соловков были почти полностью вытеснены паломническими, реставраторы в монастыре больше не работали, а ещё через некоторое время директором Соловецкого музея стал сам настоятель монастыря, из-за чего остров фактически стал церковной собственностью — разве что не считая местных жителей, сохранивших некоторые гражданские права. В Рабочеостровске на пристани мы познакомились с московской парой, психологами, работающими в Институте протезирования на Коровинском шоссе — знакомом мне заведении по временам общения с детьми-инвалидами. Москвичи добрались до Кеми на машине, и дальше передвигались на велосипедах. С помощью ребят нам удалось снять комнату в посёлке — очень дорого, но выбора у нас не было. Денег у нас было дня на два-три. Впрочем, практика показала, что за это время можно обойти почти весь остров.
В память врезалась прогулка в монастырский ботанический сад близ Макарьевой пустыни с лекарственным маком на грядках. По дороге мы решили сойти с деревянных мостков к крошечному озеру, берега которого были усыпаны черникой. Там Вова нашёл огромных размеров гриб. Обрадовавшись потенциальному ужину, он решил проверить его на съедобность самым простым способом — лизнуть. К сожалению, гриб оказался несъедобным, «сатанинским», и Вова отплёвывался от нестерпимой горечи до самого вечера.
Обратная дорога с Соловков мне запомнилась надолго. Во-первых, разлетелась вторая пара обуви — на этот раз у меня — и мы успели купить новую за пару минут до отхода катера. В нём плыли, как обычно, паломники — но на этот раз какие-то возбуждённые, громкие. На единственную скамейку усадили беременную женщину, переносившую плавание с большой самоотверженностью. Тут же к катеру слетелись чайки. Предчувствуя недоброе, я вполголоса заметил:
— Только б не кормили… они ж срать начнут…
Произошло именно то, чего я боялся. Если бы паломники, как нормальные люди, швыряли хлеб подальше от катера (чайки его ловили, понятное дело, на лету), всё было бы нормально, но по какой-то непонятной причине они стали кидать корки хлеба над головой, из-за чего палуба мгновенно покрылась помётом. Нас затошнило — и не только благодаря начинавшейся качке. Батюшка, сопровождающий катер, внезапно скривил руки и издал ужасный гортанный вопль. Я было подумал, что в него вселились бесы, но оказалось, что он просто изображал чайку.
Тем временем над морем появилась радуга. Это вызвало оживление.
— Радуга! Радуга! — радовался какой-то идиот с вытаращенными глазами, — А вы знаете, что радуга появилась только во время Потопа? До Ноя радуги не было!
Я почувствовал, что ещё немного, и начну освобождать катер от балласта. К счастью, через некоторое время мы уже были на месте. Воспользовавшись любопытством паломников, облепивших очередную лавку церковных сувениров, мы бросились к уходящему автобусу и успели за пять минут до закрытия в Сбербанк: нам кровь из носу было необходимо обменять сто долларов на рубли. Если бы мы не успели, то в Кеми пришлось бы оставаться до понедельника: денег на билет у нас не было.
К счастью, мы попали на кемский вокзал до появления на нём толп народа. Неторопливо расстелив спальники на полу, мы легли спать, а наутро стартовали поездом Мурманск-Вологда к станции Обозерская и оттуда в Архангельск. По дороге я написал две новые песни — иронический рок-н-ролл «Беломорканал» и грустный блюз о политзаключённых «Соловецким узникам».
В Архангельске нас собирался приютить местный музыкант, но по каким-то причинам не вышел на связь. «Будете ночевать на вокзале?» — спросили нас милиционеры. «Ну да», — неуверенно ответил я, не зная, чего ждать от слуг закона. «Идите на второй этаж, там теплее. Туалет вон там. Смотрите за бомжами, не оставляйте вещи. В шесть у нас смена, так что подъём будет ранним. Понятно?» — «Понятно», — удивились мы. Милиционеры здесь напоминали гостиничных швейцаров.
Мы решили покинуть город в тот же вечер — денег только на билеты и хватило. Дотемна предстояло сделать многое: я заранее договорился с парнем из Поморского государственного университета, что мы споём песни на тусовке. Погода была неплохая, и мы устроились прямо на набережной Северной Двины. Несмотря на то, что ветер уносил звук в сторону, получилось совсем неплохо, и архангельские студенты приняли песни с восторгом. Уезжали мы из города в самом чудесном расположении духа.
Когда мы приехали в Москву и решили постирать вещи, из-под подвёрнутых штанин посыпались мелкие черничные ягоды — привет с Соловков.
