Карпов ушёл из жизни на максимальной точке. Бард, рок-н-ролльщик, один из самых ярких участников творческой ассоциации «32 августа», во многом изменившей мир авторской песни 90-х годов, Саша не получил всенародной популярности, как Визбор или Цой. Любитель ирландской народной музыки, прекрасный переводчик ирландских песен, он часто подписывался О`Карпов. Больше всего Саша общался с товарищами по творческой ассоциации — Игорем Белым и Татьяной Королёвой; на творчество друзей писал многочисленные меткие пародии, которые охотно исполнял на концертах. Выступал Карпов чаще всего один или в дуэте с Игорем, а если дело происходило во Владимире, к Саше присоединялся флейтист Александр Александров. Играть с Карповым вдвоём было дело трудным: у Саши было совершенно особое чувство ритма, что я оценил по полной программе в 2001 году, когда у него возникла идея попробовать меня в качестве басиста.
Карпов переехал в соседний со мной подъезд, кажется, в 2000 году. С этого времени Саша стал со мной видеться чаще, а в 2001 году он даже решил опубликовать свои тексты в моём литературном Интернет-журнале. Правда, прочтя остальных авторов, Саша их раскритиковал и, по обыкновению, высмеял за излишний, по его мнению, иррационализм, после чего больше не делал попыток публиковаться в Интернете. Впрочем, его творчество и так было прекрасно представлено на сайте karpov.hole.ru.
Прорывом для себя в то время он считал создание группы, но Карпову не удавалось найти достаточное количество музыкантов, пока однажды где-то он не встретил группу «Ruadan», исполняющую ирландский фолк. Совсем молодые ребята, большинству которых не исполнилось и двадцати лет, «Ruadan» были талантливы, но довольно инертны. Долго копившаяся карповская энергия, наконец, высвободилась, дав группе и ему самому смысл к дальнейшему существованию.
Единственное выступление Карпова с группой «Ruadan», свидетелем которому я был, пришлось на его день рождения в марте 2002 года. Размах празднования был нетипично велик для Сашиного полуголодного существования: в гримёрке театра песни «Перекрёсток» стояло несколько ящиков пива. Заходящим в комнату (в том числе, и мне) Карпов лично протягивал лучшие, на его взгляд, бутылки. «У меня наступил возраст Христа», — пытался он объяснять грандиозность попойки. Это был последний его день рождения.
После концерта Карпов отправился домой, а я бездарно провёл ещё несколько часов в театре песни, после чего отправился следом. Воображение рисовало масштабную пьянку на тесной карповской территории, множество малознакомых людей, дебош и битые стёкла… Когда я вошёл в квартиру, Карпов ничком лежал на диване, а его жена Света на кухне мыла посуду. Выпив в одиночку бутылку пива, я отправился собирать мусор, валяющийся по квартире.
Признаться, я всегда удивлялся, что Карпов разменивает себя на мелочи вроде торговли зонтиками или швейной фурнитурой. Если бы он был иногородним или без образования, это можно было бы понять. Так что когда Саша принялся за перевод мюзикла «Чикаго» на русский язык, это выглядело как восстановление справедливости. Курировал его работу лично Филипп Киркоров, о котором Саша отзывался довольно неодобрительно с самого начала.
Кажется, ещё не закончилась весна, когда у Карпова возникла возможность записать в Казани первый, как ни странно, студийный альбом, который должен был объединить самые лучшие Сашины песни (как я уже говорил, выбор был не особенно богат). В этой записи Саша вспомнил несколько старых песен и намеренно обошёл вниманием два популярных хита — «Динамо-машина» и «Волнорез». Приехав из Казани с мастер-кассетой, он тут же поставил её мне. Я стал тщательно вслушиваться, ища шероховатости — и, конечно, нашёл несколько: например, в песне «Париж-Меконг» Саша случайно слизал проигрыш у Гребенщикова, но с кем такого не бывало, включая самого БГ! Карпов, против обыкновения, не захотел слушать критику. Это был его триумф — к тому же, альбом был, действительно, хорош.
Вскоре пришло время получать гонорар за «Чикаго», и денег этих оказалось смехотворно мало — пятьсот долларов. В тот день или в какой-то другой Саша отправился к Киркорову, чей офис находился на «Таганской», на велосипеде. Уже в Жулебино, недалеко от дома, он наткнулся на что-то и упал, сломав на двух руках семь пальцев.
Эта травма могла ему стоить музыкальной карьеры. Ехать в Казань переписывать партии гитары, как он сначала хотел, было немыслимо. Но даже торча в Москве, Карпов исхитрился играть на гитаре, зажимая струны тремя незагипсованными пальцами. Деньги, заплаченные Киркоровым, он от обиды пропил за несколько дней в пивной напротив.
После этого он постоянно торчал либо у себя дома, либо у меня, делясь любимой музыкой и размышлениями о творчестве. Шутил, читал стихи, показывал свои старые и новые фотографии. Иногда рассказывал, что и без травмы чувствует себя несчастным человеком, жизнь которого не сложилась. «Молодость не вернёшь, лишний вес в карман не засунешь», — говорил он.
Впрочем, к концу лета жизнь Карпова явно вновь пошла в гору. Перевод «Чикаго», несмотря на неудачный менеджмент первой постановки, стал для него отличной рекомендацией, и Саша ожидал больших перспектив. Теперь он ходил по городу с довольной улыбкой. Повеселела и Света Карпова.
Когда в середине октября у меня зазвонил телефон, и я услышал голос Светы, в этом для меня не было ничего неожиданного. И вопрос «Ты не знаешь, где Шурик?» меня тоже сначала не удивил. Лишь узнав от неё в общих чертах страшную правду, я набрал телефон Игоря Белого, от которого и услышал впервые все обстоятельства случившейся катастрофы.
Саша и Света Карповы стали заложниками террористов на мюзикле «Норд-Ост», куда Саша попал, конечно, благодаря своей профессиональной деятельности. Сумев позвонить Игорю, он попросил друзей выполнить требование террористов — выйти с плакатами в поддержку «независимой Ичкерии» к театральному центру на Дубровке.
Очнувшись в больнице, Света Карпова набрала первый же телефон, который вспомнила — мой. К её удивлению, я даже не знал, что они были на «Норд-осте»; наши общие знакомые, бывшие в курсе дела, просто забыли мне об этом сказать. Зато, когда я позвонил ребятам, они узнали, что Света осталась в живых. Сашу же двое суток искали живым или мёртвым, пока не обнаружили в морге Боткинской больницы.
Почему-то я сразу же был уверен, что Карпов не пережил штурма. Так и оказалось: из-за тяжести тела Сашу выносили из здания одним из последних. Узнав достоверные сведения о смерти Карпова, я бросился в квартиру его брата, жившего на соседней улице. В квартире, на лестничной клетке и в подъезде находилось не менее сотни людей, убитых горем и всё-таки ещё надеющихся на что-то. Но надеяться было не на что…
Следующие три дня должны были стать самыми сложными, но у меня, как ни странно, вдруг появились силы. Из-за того, что моя квартира находилась ближе всех к Сашиной, её постоянно использовали для той или иной надобности. Кроме того, в те дни я познакомился с приехавшим из Владимира Сашей Лазаревым, братом Светы.
Панихида должна была состояться в Центре авторской песни на Новокузнецкой. Вместе со мной туда отправились Лазарев и мой приятель Андрей Курбаков, пересекавшийся с Карповым у меня в гостях. В загаженном дворе около Павелецкого вокзала мы выпили водки, после чего почувствовали себя немного лучше.
Людей в Центре авторской песни было очень много, не протолкнуться. Обстановка была совершенно отчаянная, на грани нервного срыва, но, к счастью, прощание было отлично организовано, и эксцессов не было. По двору бегал Дмитрий Горяинов, раздавая всем желающим специальный выпуск своей газеты, посвящённый памяти Карпова. Может быть, я был слегка экзальтирован в тот день, но мне эта рекламная акция до сих пор кажется неуместной.
Отъезд на кладбище затягивался: ждали приезда Киркорова и Пугачёвой, застрявших в пробке. С появлением белого лимузина толпа временно рассосалась, но, к счастью, звёздная пара быстро уехала. Наконец, все расселись по автобусам. Можно было ехать.
У въезда на Николо-Архангельское кладбище автобус резко остановился и тут же дал задний ход. «Ребята, Карпов не умер, похороны отменяются!», — громко, на весь автобус крикнула Татьяна Королёва, и я едва успел схватиться за сердце: это было чересчур для меня.
Сашу похоронили на новом участке кладбища. Стоя у могилы, украшенной ирландской символикой, я не мог отвести глаз от бьющейся в рыданиях несчастной Светы. На поминках я понял, что мои нервы не выдерживают, и быстро уехал, даже не выпив за упокой.
Через год, отправившись на кладбище с Борисом Ланцбергом, я встретил у могилы Славу Жинжака, Игоря Белого и ещё несколько незнакомых людей, обсуждавших возможность выхода собрания сочинений Карпова. Книжка со временем появилась на свет, а мать музыканта, Татьяна Карпова стала принимать участие в движении по защите прав родственников жертв теракта, участвуя в каких-то судах и митингах протеста, выступая по телевидению. К сожалению, она ничего не добилась и вскоре умерла.
Несколько лет подряд в годовщину смерти Карпова я доставал его фотографию в траурной рамке и пил за упокой. Никого из друзей я так часто не вспоминал. Две песни из англоязычного репертуара Карпова я перевёл на русский язык.
Смерть Карпова для меня лично была неожиданной — это уже потом в тусовке ходили какие-то досужие вымыслы о «карповской невезучести». Но какой фатум может быть, когда ты идёшь в театр? Смерть — всегда просто смерть. Она может быть грязной, несправедливой, но в целом это простое природное явление. В ней нет пафоса — пафос от страха придумывают живые. Другое дело, что такого количества жертв можно было избежать. Но когда жизнь человека волновала спецслужбы? После расстрела парламента, чеченских войн, «рязанского сахара» и подводной лодки «Курск» с ними было всё понятно…
