То, что поэты пьют, как рок-н-ролльщики, мне помогло найти с ними общий язык. То, что поэты склонны к нарциссизму, выпендрёжу, склокам — в сочетании с постоянными жалобами и нытьём — меня совершенно не привлекало. В тусовке музыкантов рок-н-ролл объединял людей, и каждый человек с фенечкой или гитарой априори был твоим братом. У поэтов было всё иначе: каждый стихотворец при знакомстве становился потенциальным конкурентом.
Сначала это казалось каким-то слегка преувеличенным стремлением к индивидуализму, сценической игре. Наиболее шумные из сетевых поэтов обращали на себя внимание тем, что почти ничем и никем не интересовались, кроме себя. Они редко обсуждали поэтические тексты, не ходили ни на какие культурные события, а читали, в лучшем случае, друг друга и поэтов из своей тусовки, да и то только для того, чтобы похвалить, ожидая ответной похвалы. При ближайшем рассмотрении оказалось, что для того, чтобы гарантированно войти в вечность как несчастные жертвы, поэты способны даже на самоубийство. Что секс с выгодным партнёром — вполне законный метод продвинуть себя как автора. Что вот этот немолодой человек, на вечерней пьянке истерично разрывающий книгу своих стихов и бросающий её в окно, днём исправно работает в офисе, покорно подчиняясь самодуру-начальнику. Что вон та женщина бальзаковского возраста, не способная уже ко внятной артикуляции, напивается в компании любовников-подростков только ради признаний в любви и провоцирования драк между самцами. Всё это «прекраснодушное» завистливое быдло находилось крайне далеко от человеческой красоты, благородства, личностной мощи, делающих настоящего поэта таким, что, по выражению Яна Прилуцкого, «стихов можно уже и не писать». То, что юный нарциссичный Мандельштам издал первый сборник стихов за свой счёт и чуть ли не сам его продавал всем желающим, отнюдь не означало, что весь тогдашний самиздатовский хлам хоть на одну тысячную стоил стихов Мандельштама.
Понятное дело, что когда эти поэты сталкивались с реальным миром, условными людьми в метро или в электричке, то их почти никогда не воспринимали с интересом — в отличие от людей с гитарами. Литераторов, нуждающихся в публике, было огромное огромное количество. Публики, нуждающейся в литераторах (по крайней мере, в таких), не было вообще. На любых чтениях собирались только те, кто в них выступал. Поскольку на поэтических сайтах могли присутствовать только пишущие люди, произошло расслоение: «слабые» поэты прекратились как бы в «группу подержки» «сильных», причём «слабость» и «сила» имели отношение, скорее, к психологии, чем к литературному уровню. «Слабых» поэтов пускли на сцену только для того, чтобы они погромче хлопали «сильным». Сбившись в стаю, поэты были уверены, что они занимаются солидарными усилиями по продвижению самих себя. На самом деле, в глазах обычных людей они дискредитировали собой поэзию, и «простым читателям» в такой герметичной субкультуре было просто неоткуда взяться. Приняв участие в нескольких массовых поэтических концертах в Малом зале Центрального дома литераторов, я попытался вырваться за узкоцеховой круг, выступив на литературных фестивалях «Петербургские мосты», «Август», «Акупунктура». Толку от всего этого было немного: в большинстве случаев, слушатели на таких мероприятиях были одни и те же, и почти всех я хорошо знал по работе в литературных изданиях.
Ведомый мной московский круг авторов «Точки зрения» в 2001-2002 годах вёл не менее безумную богемную жизнь, чем другие поэты, и случались периоды, когда день у нас крепко путался с ночью. Однажды весной 2002 года благодаря этому мы с Сашеттой Морозовой и Ильёй Шадурой две ночи подряд провели у станции «Краснопресненская» по одной и той же причине — не успевали до закрытия метро допить пиво. Досуг наш до утра составляло общение с различными бродягами и бездельниками, а также беспорядочное исполнение песен. На один из этих вечеров пришлась встреча авторов «ТЕРМИтника поэзии», и впервые они мне показались более вменяемыми людьми, чем мы. В 20-25 лет мы не могли иначе выразить свою тягу к личной независимости и творческой свободе, и я думаю, что для такого возраста это не так уж ненормально.
С декабря 2001 по весну 2003 года я частенько появлялся на квартире поэта и культуртрегера Андрея Новикова, бывшего активным участником сайта «ТЕРМИтник поэзии», а потом — литобъединения «Рука Москвы», распавшегося со смертью Андрея (в марте 2014 года он провалился под лёд на Москве-реке). Публика на этой литературной тусовке была довольно забавная. Превалировали тёти и дяди средних лет, рядившиеся под хипстеров; было несколько открытых геев (ранее я никогда их не встречал).
Как-то мы с Шадурой встретились на «Белорусской», чтобы я ему отдал забытый накануне блокнот. Денег у нас хватало только на две бутылки пива, но это не помешало в очередной раз нарваться на приключения. Неподалёку от Патриарших прудов мы познакомились с молодой украинкой, работавшей продавщицей в ларьке и пребывавшей примерно в таком же неадекватном состоянии по жизни, что и мы. Куда можно было поехать в такой компании? Вопросов не возникало — конечно, к Новикову! Однако около метро «Новые Черёмушки» произошло неожиданное: нам встретилась старушка, пытавшаяся поймать такси до дома, но напрочь забывшая свой адрес. Пациент с диагнозом «деменция»! Конечно, это был профессиональный вызов. Подзабив на украинку, страшно боящуюся встречи с милицией, мы спасали бабушку до часа ночи. Новиков был взбешен нашим поздним появлением, но девушка была красива и, судя по звукам из соседней комнаты, хорошо знала, как поднять настроение мужчине.
Последним воспоминанием о доме Новикова стал невнятный эпизод: зима, снег, мы стоим с моей тульской знакомой Юлей Молодцовой у подъезда Андрея, долго общаемся о чём-то, уминая прямо из банки большие зелёные оливки; потом поднимаемся, здороваемся и… тут же уезжаем ко мне пить пиво. «Испытываю мучительные угрызения совести за то, что не помню, за что должна их испытывать», — как-то раз сказала Молодцова после пьянки. Эти слова сразу же стали расхожим афоризмом. Правда, возможно, пьянство тут ни при чëм: кажется, я так себя чувствую вообще всегда…
Как-то мы с Сашеттой Морозовой и Ильёй Шадурой случайно попали на перформанс поэта Алексея Рафиева. Проходил он в Зверевском культурном центре, расположенном недалеко от Елоховской церкви, рядом с заброшенным стадионом. Спустя годы, когда в этом же здании появился клуб «Археология», я стал приезжать туда постоянно, но в 2002 году это место было малоприятным, и сам перформанс его ни капли не украшал. На небольшой сцене было укреплено две ударные установки, собранных из вёдер и тазов. Два барабанщика лупили от души, создавая невыносимый грохот. Рафиев метался между ними, выкрикивая свои стихи в мегафон, но слышно их, разумеется, не было. Периодически он спускался со сцены за очередной порцией листков со стихами, но барабанщики стучать не переставали. Не зная, что ещё делать, мы открыли вторую бутылку портвейна. Ситуация требовала какого-то разрешения. Заметив, что Рафиев опять спустился со сцены за бумажками, я решил присоединиться к веселухе. Схватив ничего не успевшую понять Сашетту, я ринулся на сцену, и мы стали отплясывать кадриль. Этот удар по общей пафосности мероприятия, конечно же, вызвал бурю смеха. Спустя пять лет Рафиев рассказывал, что ждал хоть какой-нибудь реакции со стороны присутствовавших, и поэтому был очень рад нашей выходке: перформанс удался.
Примерно тогда же мы стали развлекаться собственными робкими акционистскими экспериментами — к примеру, 19 мая 2002 года отметив День пионерии на Болотной площади. По замыслу, это должно было быть чтение детских стихов сталинского времени возле скульптурной группы работы Шемякина. Памятник этот, посвящённый разнообразным порокам человечества с двумя детскими фигурками-жертвами посередине, как нельзя лучше соответствовал специфике праздника.
Организация перформанса, проходящего под дождём и градом на пустой площади, но зато с коньяком, была безобразно бардачной. Участвовали в нём всё те же — я, Илья Шадура, Юля Молодцова, Андрей Курбаков, позже приехала Сашетта Морозова. На несколько минут зашёл похмельный Новиков со своей будущей бывшей женой Еленой Гончаровой. Пришедшая на место действия одной из последних Катя Лошакова впоследствии вспоминала:
Подходя к скверу, ещё издалека я сначала увидела развевающийся над головой Караковского красный флаг, а потом и услышала какие-то дикие вопли (разобрать не смогла). Первыми на пути к группе товарищей мне встретились Курбаков в галстуке и повязке на рукаве и Шадура, тоже, кажется, в галстуке, направлявшиеся на сеанс фотосъёмки (зрелище не для слабонервных). Причём Курбаков сразу предложил мне водки. Кажется первое, что сделал Караковский, это повязал на меня флаг, в котором я и рассекала всю дорогу.
Когда все участники, наконец, встретились и приготовленные стихи были с чувством продекламированы, стало понятно, что пора осуществлять главную часть действа — фотографирование у памятника. Выяснилось, что безумная идея использовать скульптурную группу Шемякина действительно имеет некоторую психологическую подоплёку — к примеру, Курбакова постоянно тянуло к статуе алкоголизма.
Позднее, в День независимости 12 июня мы продолжили стёбно-патриотическую тему, решив отметить возле свалки советских памятников в парке «Музеон» (то есть, во дворе ЦДХ) свой собственный праздник — День алкогольной и наркотической зависимости. Правда, на этот раз никакого перформанса не предполагалось, это была просто пьянка с гитарой. Зато там выступил Сергей Студилов, приехавший в Москву из Питера, и все впервые оценили его необычные песни, многие из которых напоминали цыганские романсы. Я аккомпанировал ему, как ни странно, на банджо, и получалось забавно.
