Вскоре у Лёши Гладкова начался пылкий роман с Гелани Хачиевой, о которой я уже писал в связи с её попыткой играть на скрипке в «Происшествии» в 1996 году. Гела встретилась мне случайно в метро летом 2001 года, после долгого перерыва. В то время она преподавала в медицинском училище психологию, небезуспешно косила под взрослую серьёзную женщину, но из-за неисправимого стремления к эпатажу большая часть занятий проходила в баре неподалёку. Я пригласил её в гости, и мы уже довольно давно разговаривали на кухне, как вдруг в соседней комнате проснулся крепко выпивший накануне Гладков. Доковыляв до девушки, Лёша сначала вроде бы просто тихо опохмелялся, но через пару часов вдруг пал на колени и попросил руки и сердца. Гела долго не сдавалась, но к утру у неё уже просто не было выбора: Лёха умел доводить до ручки кого угодно.
Ещё одним ярким персонажем был Эжен Жеманов — огромных размеров детина, хамло и циник, разговаривавший исключительно матом. Он учился на два курса младше меня и напоминал своей харизмой персонажа из книг Чарлза Буковски: одни его за это любили, другие (и их было намного больше) ненавидели. Его жена стоически сносила все издевательства, но, в конце концов, развелась, оставив фамилию мужа: имя Маргарита Жеманова ей шло. Эжен после этого уехал к родителям в Гамбург. К этому времени он почти не выходил из запоя, а высшей точкой его карьеры стала должность грузчика в магазине бытовой техники. Но, несмотря на грубость, Эжен был отличным другом и совершенно безбашенным человеком. Как-то Гела приехала ко мне со сломанной ногой и, поскольку выпить было не на что, предложила сдать бутылки. Эжен галантно предложил ей помощь, по дороге схватив фашистскую каску, которая у меня валялась в качестве бессмысленного, но забавного аксессуара. Мы с Гладковым побежали к окну посмотреть, как девушка ярко выраженной азиатской внешности на костылях и громила в фашистской каске спрашивают у людей, ждущих автобуса, где находится приём стеклотары.
Ещё я помню, как Гладков привёл ко мне свою знакомую Лену по прозвищу Таня, которая помимо странной самоидентификации запомнилась тем, что некоторое время находилась замужем за настоящим шотландцем. Познакомившись со мной, эта довольно симпатичная поначалу девушка поставила цель выйти за меня замуж и, пока я её не выставил за дверь, категорически не понимала слово «нет». Больше мы её никогда не видели.
Столь плотная концентрация неформалов, поэтов и идиотов в одной квартире была уникальной для нашего, в целом, заурядного района. Но самое удивительное, что отжигала не только моя квартира, но и соседи сверху, по второму этажу. Брутальная неформалка Маша Карнита, жившая в шестой квартире, частенько приходила к нам с маленькой дочкой Катей. Девочка была, конечно, всеобщей любимицей, и все её баловали. Единственный досадный момент случился, когда один малознакомый чувак, домогавшийся до всех женщин подряд, как-то вручил малышке свою визитку, на которой написал «Вырастешь — позвони», и не умеющая ещё читать девочка долго ходила с ней в руках. Я крепко на него обиделся за эту выходку. Вообще, во многом именно Катя породила в моей душе мечту стать когда-нибудь отцом дочери.
Кирилл, живший в четвёртой квартире, был не только пьяницей, но и совершенно съехавшим на сексе человеком. По-моему, без проституток он не мыслил свою жизнь вообще. Называл он их «венгерочками», потому что они ждали клиентов у магазина «Будапешт» в Кузьминках. Кирилл был дважды женат — причём на одной и той же женщине, которую звали Света Кириллова, и она, естественно, не меняла фамилию. Через какое-то время он женился в третий раз, и этот брак оказался на редкость стабильным. Новая кирилловская жена — кстати, очень привлекательная женщина — переехала к нему вместе с сестрой, похожей на неё как две капли воды, и со стороны казалось, что у Кирилла две жены-близняшки (что, кстати, вполне было в его духе). Пил Кирилл в немыслимых количествах и, будучи довольно состоятельным человеком, угощал всех налево и направо. Деньги у него водились благодаря какой-то синекуре в энергетической сфере, куда его пристроил отец. В этой же сфере заметными шишками были и родители его жены. Правда, Кирилл уверял, что познакомился с женой случайно, перенося женщину на руках через лужу.
Чаще всех знакомых у меня гостил сорокалетний житель Люберец Андрей Эрнестович Курбаков по прозвищу Геолог — обаятельный пьяница и бабник, «шестой раз временно холостой». Молодые годы этот человек прожил дерзко и удивительно, но к моменту нашего знакомства находился в упадке, проматывая свои и чужие деньги. Будучи прекрасным рассказчиком, Андрей всегда умел увлечь людей. Именно по его байкам писали свои произведения московские писатели Дмитрий Страхов и Михаил Бутов (тот самый, который был мне известен мне по семинарам Дмитрия Дихтера). Бутов умудрился получить за Курбакова (точнее, за роман «Свобода») Букеровскую премию. С подачи Андрея я вскоре познакомился со всеми местными алкоголиками, основное число которых составляли бывшие люберецкие гопники и офицеры-лётчики из ближайшего военного городка. Здоровье и тех, и других было безнадёжно подорвано, но бывшие бандиты уходили из жизни быстрее — практически один за другим — и тогда устраивались шумные поминки. Вечерами мы сидели в пивной, а когда у нас не было еды, я приходил с гитарой, и мне давали денег или угощали на халяву. Ещё мы сидели у меня дома и играли в преферанс на интерес. Все играли очень плохо, поэтому преферанс был просто поводом для трёпа и употребления водки.
Одна из наиболее позорных страниц нашего пьянства датирована декабрём 2001 года. В это время мы с ребятами освоили изготовление хаша и мамалыги, что было наиболее экономичным видом закуски. Оба блюда всегда приготовлялись при активном участии Курбакова.
Как-то ночью он пришёл ко мне домой сильно взбудораженный.
— Лёха, ты в курсе, что у тебя в подъезде половины двери нет?
— Не обращал внимания. Да какая разница?
— Дверь-то алюминиевая. И починке не подлежит.
Намёк был предельно понятен, и я решил доиграть роль до конца — тем более, что из кухни как раз вышел Эжен.
— Пошли, — сказал я ему.
Дверь оказалась чертовски тяжёлой и заняла весь коридор от входной двери до двери туалета. Достав из шкафа ножовку, молоток и отвёртку, я вручил инструменты Андрею и сказал:
— Пилите, Шура, они золотые.
С дверью боролись до утра. Её обломки заняли, в итоге, два туристических рюкзака. Отправив ребят в пункт сбора цветного лома, я позвонил Гладкову и пригласил на пьянку. Через некоторое время перезвонил Эжен. Он сообщил, что за дверь им заплатили совсем небольшую сумму денег, и что Курбаков куда-то уехал, бросив его одного.
— Покупай на все деньги самой дешёвой водки. И никакой закуски. Надо закончить гештальт! — приказным тоном сообщил я ему.
Водка была выпита в тот вечер как-то особенно сосредоточенно и, когда вчерашний хаш был доеден, концептуально запивалась водой из-под крана. Курбаков же был удостоен стихотворения, включавшего такие строки:
Мы с приятелем вдвоём
Дверь увидим — и пропьём!
Вообще довольно трудно вспомнить истории из жизни Андрея, которые до меня никто не записывал, но две всё-таки остались вне внимания хронистов. И очень напрасно!
В юности Курбаков работал геофизиком в Сибири, Казахстане и Средней Азии. Если на Семипалатинском полигоне готовился взрыв, то туда обязательно отправляли геофизиков делать замеры взрывной волны, облегчавшие геологическую разведку. Каждый взрыв обставлялся с большой помпезностью: бараки в посёлке отмывались дочиста, на взлётной полосе расстилали специальную генеральскую ковровую дорожку. Всех солдат и гражданских лиц в эти дни особенно тщательно контролировало начальство, бывшее, впрочем, у всех разным. Никому не подчинялись, как ни странно, только два человека, направленные специально из Москвы — художники, делавшие полигонную стенгазету.
«До сих пор не могу понять, как они умудрились в пустыне, вдали от населённых пунктов, с нереальным количеством охраны, добывать столько портвейна», — недоумевал Курбаков. Но во время приезда большого московского начальства художники превзошли самих себя. Сразу после первых генеральских шагов по ковру взлётной полосы в художницком бараке послышались громкие звуки зарубежной попсы. Все невольно посмотрели в ту сторону. Один из художников как раз наливал себе стакан портвейна, а второй развешивал на верёвке женское нижнее белье. Ярость военных была неописуемой, но когда все подбежали к бараку, оказалось, что художников не в чем обвинить: вместо портвейна в бутылке был чай, а женское бельё оказалось вырезанным из ватмана, оставшегося после изготовления стенгазеты.
Вторая история произошла с Андреем в Туркмении. Там он периодически заезжал в гости к одному связисту, жившему в отдалении и в одиночестве. «Слушай, привези мне хотя бы ёжика, не так скучно будет», — попросил он как-то Андрея. Вскоре Курбаков, едучи в его сторону, увидел на дороге сразу несколько ежей и, напихав их в мешок, привёз в качестве подарка. Правда, пока мужики обмывали встречу, ёжики выползли из мешка и исчезли, но тогда никто ещё не представлял, какую опасность это может в себе таить.
На следующую ночь после отъезда Андрея ежи вышли на охоту — причём сразу все и очень громко. Пол от синхронного ежиного топота входил в резонанс и вызывал ассоциации с работой отбойного молотка. В темноте этих исчадий ада почти не было видно, но стоило включить свет, и ежи тут же расползались по самым невероятным укрытиям. Война продолжалась до утра. Ни одного охотника поймано не было. На следующую ночь всё повторилось снова, но на этот раз одну из нечистей поймать удалось. Борьба с ежами длилась почти месяц, после чего связист навсегда излечился от любви к домашним животным и приучил себя ограничиваться водкой.
