В августе 1997 года мы отправились в поездку на Селигер — я, Лиза, начинающий автостопщик Миша и участница выезда в Ярославль Маша Смирнова (Коморникова). Миша чувствовал себя на трассе неуверенно, и опытная автостопщица Лиза взяла его к себе в пару. Маша должна была приехать в Осташков поездом через два дня после нас и ехать, соответственно, вместе со мной. Мы стартовали по отдельности, договорившись встретиться неподалёку от Осташкова.
Миша и Лиза ехали не торопясь, я же быстро добрался до Торжка, где к полной неожиданности встретил музыканта Дениса Мосалёва — оказалось, что недалеко от Торжка живёт его бабушка. Пообщавшись с ним, я напросился в андреапольский автобус и через пару часов добрался до нужной развилки на трассе.
Поставив палатку, я оказался в полной темноте. Где-то далеко лаяли собаки, по дороге ездили мотоциклы. Не на шутку испугавшись, я пролежал всю ночь в обнимку с туристическим топориком, но, конечно, ничего страшного не произошло. Погуляв на следующий день по Осташкову, я выяснил, что без собственных средств передвижения путешествовать по Селигеру невозможно.
Собрав палатку после второй, не менее кошмарной ночи, я наспех запихнул её в рюкзак. Не поместившийся в спешке топор сначала хотел привесить на ремень снаружи, но, испугавшись того, что водители меня неправильно поймут, всё-таки изловчился засунуть его внутрь рюкзака. По счастью, к московскому поезду я успел без проблем. Там-то мы все вчетвером и встретились.
После таких приключений мне не хотелось оставаться в Осташкове, и по предложению Маши Смирновой мы перебрались на соседнее озеро Пено. Этот край сильно пострадал от войны: на пустоши у озера возвышался монумент деревне Ксты (в 1942 году эсэсовцы расстреляли и сожгли здесь 78 местных жителей), а в посёлке нам встретилась мемориальная доска памяти героини войны Лизы Чайкиной. Но едва мы расположились на берегу озера, как начался дождь, продолжавшийся трое суток. В таких условиях было нереально найти сухое топливо, развести костёр и приготовить обед. Спасли нас тверские рыбаки, державшие в сухости не меньше кубометра дров и угостившие котелком отличной ухи. Оставаться в Пено было незачем, и мы поехали дальше на юго-запад, через Соблаго и Андреаполь трассой на Торопец.
Машину от Пено пришлось стопить минут сорок. Остановились петербуржцы, едущие на дачу куда-то в сторону Волговерховья.
— Можем только до Соблаго подвезти, — извиняющимся голосом сказала женщина, сидящая за рулём, но зато взяла всех четверых. Мы проехали вместе пять километров, слегка успев рассказать о наших планах.
У нас с Машей никак не получалось покинуть Соблаго. Сначала нас хотел подвезти пьяный мотоциклист (почему-то в противоположную сторону), потом мы прокатились метров двести на асфальтовом катке, и только после этого нам повезло остановить УАЗ, ведомый местным учителем, ехавшим в Андреаполь. Дорога была кошмарна; около деревни Охват машина преодолела вброд небольшую речку. Сам Андреаполь оказался крошечным пристанционным посёлком, в котором главным тусовочным местом был вокзал, а основной достопримечательностью памятник советскому воину-освободителю, чья плащ-палатка напоминала рясу, а автомат в руках — крест. Дорога до Торопца была ещё менее проходимой, и мы преодолели её на поезде. Не приходилось удивляться, что именно здесь монголо-татарам окончательно надоело брести через заросли и болота, после чего они плюнули на планы по захвату Великого Новгорода и повернули обратно в степи.
Как и большинство городов Тверской области, в XVIII веке Торопец был полностью перестроен по екатерининскому плану и поэтому был похож на Торжок и Вышний Волочок. Разумеется, с тех седых времён Торопец изменился до неузнаваемости, и ближайшие к вокзалу дома были обычными пятиэтажками. В глубине города нам попались обветшалые особняки и несколько храмов. «ХРАМ ЗАГАЖЕН КПСС», — гласила нанесённая краской надпись на одной из колоколен; рядом, у старинной решётки лежали сухие цветы. Мостик через речку отделял исторический центр от окраины, состоящей из частных домов. Слева от дороги виднелся странный земляной кратер с высокими краями. В жерле его горели костры. Ощутимо повеяло средневековьем, но эти огоньки принадлежали не монголам и не археологам, а местной молодёжи.
Там, около городища, мы расстались с Машей Смирновой, решившей отправиться в посёлок Селижарово, где её ждали друзья. Нашей целью было достижение совхоза Речане, где, согласно карте, находился небольшой пруд, оказавшийся на практике просто-напросто водопоем. Там мы и заночевали, не найдя более ровного места для установки палатки.
К счастью, накануне у меня мелькнула мысль, что утром мы рискуем повстречаться со стадом рогатой скотины, что могло иметь непредсказуемые последствия, тем более что наша палатка была ярко-красной. Вскочив как можно раньше, я растолкал Лизу и Мишу, и очень вовремя: перед появлением коров, что мы успели только выскочить из палатки. По счастью, пастух отреагировал очень чётко, направив стадо дальше по улице. «Доброе утро!» — прокричал он нам. «Доброе утро!» — ответили мы.
Двигаться дальше на юго-восток не было смысла: там начиналась граница с Беларусью, так что мы решили через рижскую и киевскую трассы добраться до Пскова, и уже оттуда, с заездом в Новгород Великий, по петербургской дороге вернуться домой.
На чём я только не ехал! В районе Великих Лук меня подвозили друг за другом три молоковоза. В Пустошке, на перекрёстке двух трасс я ехал километров двести с одесским бандитом, боящимся того, что он находится в иностранном государстве, где у него нет связей. Потом я трясся в закрытой кабине грузовика, угадывая маршрут, когда водитель впускал и высаживал очередных попутчиков или останавливался, чтобы купить ягод.
В Пскове нам повезло полазить с местными металлистами по башням Кремля; с ними же мы и заночевали в какой-то ремонтируемой квартире, почему-то в автокреслах. На следующий день, прогулявшись по Новгороду и попев песен с неформалами, мы поставили палатку у стен Юрьева монастыря, где местное население традиционно ловило рыбу. В этот раз, кроме рыбаков, на Волхове обретался катер речного училища, ради шутки время от времени освещавший берег огромным прожектором. Впрочем, нас это не смутило: это была первая ночь, когда мы нормально выспались.
Дорога от Новгорода до Москвы оказалась чертовски тяжёлой. Из-за позднего старта к вечеру я проехал всего сто километров и завис в одном из самых неудобных мест — городе Крестцы.
Холмистая дорога с тесно прижавшимися к обочине домами изобиловала поворотами. По шоссе шёл ровный поток машин. После трёхчасового простоя я осознал, что меня окружают просто-напросто невезучие люди — те, которые не везут, и всё… После того, как я едва не рухнул на проезжую часть, рядом со мной остановился грузовик с неопределённо иностранными номерами. Не веря в своё счастье, я подлетел к водительской двери.
Иностранец в водителе узнавался с первого взгляда — по широченным шортам и майке с надписью на каком-то малопопулярном языке.
— Moscow? — по-деловому осведомился он.
— Moscow! — ответил я радостно.
— Маттиас, — представился водитель, — Голландия. Я хорошо говорю по-русски. Моя жена русская. Её зовут Лариса.
Изредка переходя на английский язык, я выяснил, что он собирается доехать до Москвы к четырём часам утра. Но после Валдая количество машин на трассе значительно увеличилось.
— Что-то случилось, — уверенно заявил Маттиас, и действительно вскоре наш грузовик попал в плотную колонну машин, столпившихся у единственной работающей полосы на ремонтируемом мосту. По сигналу светофора поток устремлялся на мост то к Москве, то в обратную сторону. Включив радиосвязь, Маттиас долго выяснял что-то на непонятном языке.
— Это колонна финнов, и они никого не пускают, — пояснил он, — Они бандиты и звери, но я сейчас им сказал их же словами, чтоб проваливали.
Улыбнувшись, голландец сдал немного назад и вдруг начал набирать скорость — прямо в направлении финнов. Водители, до этого беспорядочно курившие на обочине, влетели в кабины и стали отводить свои малотоннажные грузовики в сторону: всё-таки это очень страшно, когда на вас летит многотонная махина «Volvo» с двумя рефрижераторными прицепами и включённой сиреной… Замешкавшаяся на встречной легковушка замерла посередине моста, но Маттиас и не думал сбавлять скорость. Включив заднюю передачу, бедолага ретировался.
Вылетев с моста, Маттиас торжествующе пронёсся мимо встречной череды машин и, только будучи уверенным, что всё неприятное позади, предложил выпить кофе. Осуществили мы своё намерение в кафе близ Куженкино среди выясняющих отношения армянских бандитов. Чтобы не заснуть, Маттиас продолжал разглагольствовать:
— Ночью тяжело ехать. Большое мастерство нужно. Смотри, видел? Ничего не видел? Только что мы могли сбить человека. Это была девушка. Проститутка. Их много тут…
Спать хотелось непреодолимо. За окнами пронёсся поворот на Торжок, непривычно яркие огни Твери, неудобно лежащий вдоль трассы Клин, Солнечногорск, Зеленоград… До Москвы оставались считанные минуты.
— Надо ещё кофе, — решил Маттиас и свернул к деревне Чашниково. Зайдя в кафе, я бросил опасливый взгляд на четверых местных парней, скучающих за столиком в углу, и заказал два кофе.
— Эй, твоя машина? Дай покататься! — развязно обратился ко мне один из них.
— Машина не моя, водитель — иностранец. Думаю, он вас не поймёт.
Взяв свой кофе, Маттиас решительно подсел к ребятам.
— Плохо понимать русский, — включился в игру Маттиас, — немецкий знать, английский знать, финский знать, русский знать плохо. Очень плохо. А знаешь, как по-французски «галка»?
— Как?
— «Щука». А как по-фински «жопа»?
Примерно через сорок-пятьдесят иностранных слов кофе было выпито, а любопытство молодёжи удовлетворено.
— Нам пора, — сказал я, — срочный груз везём.
Забравшись в кабину, мы с Маттиасом уже было успокоились, но тут в окно требовательно постучали: один из парней протягивал бутылку кока-колы.
— Слышь, передай: это от нас, от чашниковской братвы! — сказал он.
