Весной и летом 2000 года я решил пожить какое-то время у родителей на Ташкентской улице. Первое поколение «выхинских битников» к тому времени давно озаботилось семьёй и карьерой. Несмотря на это, группа Дениса Мосалёва до сих пор давала концерты, а вокалистом в ней был красавчик-узбек Руслан Ибрагимов. Кроме него и соседей по нашей многоэтажке (тоже, как и Руслан, «выхинских битников»), общаться мне было толком не с кем. Почти всё время мы пили пиво на лавочке у окна и орали под гитару мои старые песни вперемежку с хитами русского рока.
Как-то Руслан предложил навестить своего бывшего одноклассника — по его словам, совершенно эпического персонажа, настоящего стопроцентного панка и «выхинского битника». Искомого человека мы обнаружили быстро: когда мы подошли к его подъезду, он как раз непринуждённо валялся под лавочкой возле пустой бутылки водки.
— Джо! — позвал его Руслан.
Тело немедленно зашевелилось.
— Есть выпить? — спросил панк и, приподнявшись, полез в карман косухи, откуда извлёк гранёный стакан и завёрнутый в носовой платок сухарь — чтоб занюхивать водку. Я поразился его сноровке, но оказалось, что это был прекрасно отработанный актёрский жест.
Лёша Гладков или «Джо Айрон» (так его звали) не только пил, но и писал специфические песни, в которых пьянство являлось основой системы ценностей — причём сам Лёша практически не испытывал алкогольной зависимости, талантливо всех разыгрывая. С музыкальной точки зрения его творчество было несколько нудновато: все песни игрались практически с одной и той же рок-н-ролльной гармонией. Больше всех мне нравилась песня «Гроза», где рассказывалась простая история о совместном распитии бутылки. Благодаря часто повторяемым рифмам и аллитерациям на тему «гроза/глаза» это звучало интересно:
Я сегодня вышел вечером гулять,
Дождь идёт весь день, но мне на это наплевать,
Вот стольник мятый я достал, пошёл в ларёк купить вина,
И в тот же самый миг вдруг началась гроза…
В далёком прошлом Лёша был учеником моей мамы, и они хранили друг к другу сентиментальные чувства. Лёшина мать умерла при родах, отец завёл другую семью и с сыном общался редко. Жил Лёша с бабушкой и пьющей тёткой, от которых часто уходил из дома или просто запирался в комнате. У себя он сделал некое подобие звукозаписывающей студии и проводил вечеринки под названием «портвейн-клуб», на которые, впрочем, почти никто не ходил. В общем, Лёха, как и я, в то время мучился от одиночества, и наверное, поэтому так быстро со мной подружился. Вместе с Гладковым мы ездили в Тулу к Ольге Анархии, обсуждали старые записи «Происшествия», которые Лёша ставил всем своим знакомым в качестве эталона. Он научил меня есть китайскими палочками, нёс без конца всякие глупости, любил в шутку изобразить гея, а когда у него появилась девушка, часто рассказывал мне, где в Москве на улице можно заняться сексом, если больше тупо негде — обычно это были даже не парки и скверы, а какие-нибудь помойки. Кроме меня Лёшу выносили единицы. Мы с Гладковым пытались даже записывать его песни, назвав группу «Похоронное бюро», но ничего вменяемого из этой затеи не получилось. Позже в этом проекте меня сменил некий гитарист Андрей, который терпел Лёшу намного дольше и лучше.
Гладков не давал мне расслабиться и заставлял меня петь песни, а в идеале вернуться к музыке, но я сопротивлялся. Впрочем, мне не хотелось, чтобы всё это было утеряно, и однажды в декабре 2001 года, сев за компьютер, я записал за несколько вечеров альбом под названием «На магистральных дорогах». Аккомпанементом были адски расстроенная гитара, губная гармошка и доживающее свои последние дни банджо.
Мрачное состояние выдвинуло на первый план такие песни как «Освенцим», «Уйти из дома — навсегда», «Я забыл проснуться этим утром», «Я умру в метро». Кроме того, в 2000 году были сами собой написаны ещё несколько грустных, не претендующих ни на что песен — «Этого не будет второй раз», «Нет ответа», «Страсбург». С литературной точки зрения эти вещицы были не хуже написанного в девяностые годы материала, и драйва в них было довольно много, но то, что я ни в чём не видел никакого будущего, лишало их смысла. Только спустя 10-15 лет я сумел к ним вернуться и записать по-настоящему, с группой.
Моих тогдашних товарищей, далёких от музыки, моя запись не особенно впечатлила; по-настоящему рад ей был только Лёша Гладков. Мы совместно напечатали несколько десятков этих дисков и раздарили знакомым. У некоторых этот раритет, возможно, хранится до сих пор…
Заглавная песня «На магистральных дорогах», в то время также именовавшаяся «L`oiseau blues» (что-то типа «Блюз синей птицы»), была тоже грустной и непонятной для окружающих.
Под угрозой потери ловля сказочных птиц:
Мы мучительно пели для подростков обеих столиц,
Мы держались все вместе, но в течение песни
Хрупкий голос детей лишь пугал голубей.
Вскоре я вернулся в Жулебино и снова, как во времена Первой анархической коммуны, провозгласил, что моя квартира является особняком князя Караковского. Ну а после того, как я нашёл утерянную когда-то тетрадь с повестью «Пиндершвондер», приколы про князя и его друзей-анархистов снова стали обычным делом. Количество действующих лиц теперь значительно расширилось. Вскоре было написано сразу три продолжения — «Утро розы» (в соавторстве с моим университетским другом Женей Андреевским), «Фанера над Парижем» и «День рождения Полковника». Все эти тексты были совершенно детскими. В «Фанере», собственно, единственным удачным моментом был краткий диалог:
— Знаете, полковник, но вообще-то вы сидите на карте местности. Дайте, пожалуйста, её сюда.
— Пся крев, так я же её и искал!
Или:
В то время Московский Пересыльный Камерный Театр состоял из двенадцати камер и двухсот-трёхсот пересыльных. В каждой камере одновременно игралось двенадцать разных пьес, и пересыльные имели возможность переходить из камеры в камеру для того, чтобы выбрать наиболее импонирующее произведение. Представление шло с раннего утра до позднего вечера; актёры не досыпали и не доедали. Поэтому труппа, как правило, пополнялась пересыльными, а пересыльные — трупами. Телевидения же тогда ещё не было. (…)
Он едва сводил концы с концами, тем более, что концы эти находились в разных уголках Парижа. В небольшом складском помещении поблизости от Гар-дю-Нор Махно каждый вечер чесал репу, а на следующее утро вёз её продавать на толкучку близ Сен-Лазара. Небольшой выручки хватало на трёхдневное питание в «La beton blanche», проезд в общественном транспорте и дешёвое жильё в меблированных комнатах префектуры Кретель.
Юмор «для своих» отличался помимо бредовости полным отсутствием политкорректности. Любимым объектом стёба для меня был частенько тусовавшийся в «особняке» выпускник психфака Илья Шадура «Гил». Врождённое обаяние и способность на ходу сочинять завёрнутые сюрреалистические стихи были самыми яркими его положительными чертами, но в остальном он был сплошной нелепостью: постоянно у всех занимал деньги, еду, алкоголь и одежду, никому ничего не возвращал, брал без спроса и терял чужие вещи, ни дня не работал, и был, по-видимому, законченным алкоголиком. Впрочем, обладая креативным мышлением, поначалу он принимал участие во всех наших выходках.
Если не ошибаюсь, в 2002 году Лёша Гладков эпохально отметил день рождения сразу в пяти городах — Москве, Подольске, Серпухове, Туле и Люберцах. В Подольске мы (то есть, я, Лёша и некто Женя Пограничник) оказались случайно, опоздав на нужную электричку. Найдя место в вагоне, мы достали гитару. Рядом с нами ехал мужчина, выглядевший вполне цивильно. Не помню, чем мы его заинтересовали, но уже очень скоро Лёша достал из рюкзака недопитую бутылку водки и стаканы, а мужчина охапку зелёного лука. Как оказалось, наш случайный собутыльник ехал в Чехов на дачу к одноклассникам — впрочем, к этому времени мы уже пили вторую бутылку водки, а Чехов остался позади. Тогда Лёша предложил купить в Серпухове третью бутылку, а я подумал, что это будет очень смешно, если мы заберём дачника с собой в Тулу и представим его на тусовке как Лёшиного родственника, дядю Сашу — в день рождения тульские панки простили бы Гладкову что угодно. Приехали мы поздно, в дугу пьяные и к Молодцовой, которая сразу просекла, что её разыгрывают, но сделала вид, что принимает всё за чистую монету. Наутро дядя Саша очень удивлялся тому, куда его занесла судьба, и изо всех сил пытался реабилитироваться за своё нетрезвое путешествие Бог знает куда и к кому. На обратном пути в Москву пьяный Гладков психовал, вытащил меня в тамбур подраться, но получив по лицу, быстро присмирел. Закончили мы поездку в люберецкой пивной, где вели себя уже почти пристойно.
