Спад музыкальной жизни в Москве я почти не заметил — моё время отвлекали личные проблемы и душевные переживания. Но несмотря на то, что я получил нокдаун непосредственно перед окончанием университета, весной 2000 года было несколько эпизодов, которые я до сих пор вспоминаю с удовольствием. Почти все они связаны с моей однокурсницей и собутыльницей Катей Шумиловой, уже второй раз помогавшей пережить неприятный жизненный период.
Когда пора было сдавать госэкзамены и защищать диплом, мы решили готовиться к финалу вместе. Разделив надвое билеты, мы подготовили по половине вопросов, после чего встретились у неё дома и обменялись конспектами, но уже через пару часов зубрёжки поняли, что готовиться лень и хочется выпить. У меня было денег только на две бутылки пива. «Оставь, с утра потребуется», — сурово сказала Катя и, взяв два бокала, слила из каждой бутылки, найденной в баре, по чуть-чуть, приправив получившуюся смесь дозой спиртосодержащего бальзама «Биттнер». Этот коктейль мы выпили не без труда, после чего спокойно легли спать и на следующий день сдали экзамен как ни в чём не бывало, даже пиво не потребовалось.
Когда нам осталось только получить дипломы, я почувствовал ликование, которого никогда ещё не было в моей жизни. Подумать только: десять лет школы и пять лет университета закончились, даже армия не грозит — можно, наконец, зажить настоящей жизнью! Помню, как мы выбежали на бульвар и стали жечь конспекты, крича во всё горло. Этот прилив эмоций был настолько силён и долог, что я совершил стратегическую ошибку, поддавшись уговорам родных, и зачем-то поступил в аспирантуру. Катя была более последовательна: она даже не пришла на вручение диплома. Мы продолжали эпизодически общаться, и тремя годами позже она с мужем приезжала ко мне на Новый год. Несмотря на пятый месяц беременности, Катя всё ещё бросала пить и курить, а в новогоднюю ночь весело отплясывала джигу. В марте она благополучно родила сына, которого назвала Александр. Ещё через семь лет к сыну Сане прибавилась дочь Соня.
В аспирантуре я познакомился с престарелым профессором Сергеем Ивановичем Архангельским, который весь следующий год читал для нас лекции у себя дома, не вставая с кровати. Основной предмет его интереса — философия — передался и мне. Познание мира превратилось сначала в хобби, потом в манию. Но надолго моей энергии не хватило. Интерес к аспирантуре, а вскоре и к науке как таковой у меня угас после смерти Сергея Ивановича.
Нет, конечно, я искренне любил науку и с большим воодушевлением писал свои научные работы. Но прошло полтора года, в 2003 году я сдал кандидатские экзамены. Прочитав свою диссертацию, я отчётливо понял, что она от начала до конца является спекулятивным построением, не имеющим никакого смысла. Идя на компромиссы со своим научным руководителем, я постепенно ушёл от интересной мне душеспасительной темы («психологии свободы») и пытался писать о том, что не очень понимал и во что сам не верил. Я был вынужден извиниться и отказался от защиты… Так закончились мои попытки заниматься наукой — и, вероятно, это было лучшим выходом.
Что делать со своей свободой, я не знал. Традиции подсказывали, что после получения высшего образования необходимо делать карьеру, но прошлый опыт разовых заработков никак не мог мне помочь. В 2000 году я даже не умел составить обычное резюме. Правда, мне было, что вспомнить.
Начинал я свою карьеру ещё на первом курсе, когда мы с Мишей Рокитянским пошли на журфак МГУ работать операторами копировального аппарата, но этих денег хватало только на пиво. После работы в декабре 1997 года разнорабочим в типографии я купил себе стереосистему — вместо состарившегося отцовского магнитофона «Panasonic». Устроил меня туда на работу тусовщик Миша Ермолаев «Трансформатор» — вместе со Скифом, который как раз намеревался жениться. Работали мы вполне по-хипповски — выполняли план за пару-тройку часов, после чего наш волосатый бригадир Сергей Акшенцев, подписывающийся всюду «Action», напивался в дугу, а мы до утра играли в углу огромного цеха на флейте и губной гармошке. Акустика там была просто фантастическая. К сожалению, на наш оркестр очень быстро настучали, и эта вахта продлилась только шесть дней. К тому же, с работы приходилось ехать на учёбу, потом домой и после короткого сна — опять на работу. Но зато это были очень хорошие деньги.
После окончания университета работать по специальности я не особенно стремился — хотя и ходил одно время на полставки в какую-то городскую службу, якобы помогавшую детям-инвалидам, но на самом деле суетную и бестолковую. Ещё был забавный случай, когда некая девушка Аня предложила разделить на двоих ставку психолога в Газпроме, чтобы меня сбрасывали с вертолёта в тундру, и я бы разгружал персонал от стресса, а Аня сидела бы в Москве и перебирала бумажки. Я отказался от этой, безусловно подходившей мне по душевному складу работы чисто от лени и депрессии. Но ничего иного мне так и не попалось.
Вскоре произошло чудо: институтский знакомый Сергей устроил меня на работу в молодёжный клуб на улице Панфёрова айтишником и преподавателем информатики. Работой это было сложно назвать: никто из нас почти ничего не делал. На самом деле мы были прикрытием для скаутского клуба, где рулила некая Светлана Карандеева по прозвищу Исключительная Сова. Мы гоняли чай с девочками-подростками и иногда пели песни. Вскоре нас с Сергеем предсказуемо выгнали с работы, а скаутский клуб прожил в этом хрущёвском подвале ещё несколько лет. Как-то я проходил по тому району в 2021 году. Оказалось, что на улице Панфёрова снесены все старые дома, и от этой страницы моего прошлого ничего не осталось.
В конце концов, я решился на отчаянный поступок и пришёл в дирекцию по благоустройству своего района, чтобы меня взяли хотя бы в дворники. «Какое образование?» — спросил меня директор. «Высшее», — честно ответил я. «Ну ты же понимаешь, что я не могу поставить тебя на рядовую должность, меня люди не поймут», — сказал он. Так я стал работать мастером текущего ремонта в муниципальном районе «Преображенский», где командовал бригадой, состоящей из четверых плотников, двоих электриков и шестнадцати вечно пьяных малярш. Тех грошей, которые мне там платили, вместе с аспирантской стипендией хватало только на проезд и еду, но я был рад и этому: от меня все отстали.
Первоначально я вкалывал с утра до ночи. Обязанности у меня были довольно разнообразные — иначе говоря, на мне ездили все, кому не лень. Чаще всего мне приходилось разгружать машины со стройматериалами, так что ни времени, ни сил на депрессию не находилось. В начальниках у нас были в основном ушедшие в запас военные; в офисе с утра до вечера надрывалось «Радио Шансон» — в общем, обстановка была эстетически напряжённой. Рассказывать кому-либо о своей творческой жизни было немыслимо, но, в конце концов, мне попалась сметчица по имени Наталья Дмитриевна, с которой мы эпизодически общались на окололитературные темы. Ещё запомнился экономист Брунов, любивший произносить какие-нибудь вычурные фразы: к примеру, на «спасибо» он отвечал: «Главное, чтобы вам на здоровье было». Мой непосредственный начальник по фамилии Кабанов, которая была ему очень к лицу, простодушно удивлялся тому, что я зачем-то учусь в аспирантуре, когда можно просто работать в ремонтной конторе: «Алексей, если ты думаешь, что поступаешь правильно, шли всех на х…й, а если нет, то шли всех в п…зду!».
Водителем Кабанова был молодой парень по имени Володя, полный идиот. Однажды перед Днём города наших малярш заставили сажать цветы на газоне около управы. После посадки цветы предполагалось полить, и коммунальщики дали нам попользоваться штатной поливальной машиной. Володя поступил своеобразно: заперев цистерной автомобиль Кабанова, с чувством выполненного долга уснул. Вскоре появился разъярённый начальник. «Ты, м…к, хватит дрыхнуть!» — заорал он на Володю, так что тот подскочил от неожиданности и, дёрнув за первый попавшийся рычаг, спустил на машину шефа двести литров воды.
Среди моих подчинённых также попадались любопытные персонажи. Особенно мне нравился общительный пожилой электрик Шамиль, который приударял за маляршами и почему-то активно проповедовал им анархизм — уж и не знаю, где он нахватался этих идей. Старушка-малярша по имени баба Маша любила распевать за работой задорные народные песни. Плотник Николай, мрачный и молчаливый человек, обычно не принимал участия в пьянках и перебирал где-то в уголке инструменты. «Герман Титов умер», — как-то раз сказал он единственную фразу за день. Другой плотник, тоже Николай, рассказал мне, что фирма, в которой он когда-то работал, прекратила существование, никому не выплатив долги по зарплате из-за того, что подала сама на себя в суд и успешно выиграла дело. Эта история потрясла меня настолько, что я даже написал песню под названием «Народный суд», но так её нигде и не пел.
В сентябре 2000 года мастеров заставили выходить по графику на ночные дежурства. Я оказался чуть ли не единственным, кому ночёвка на рабочем месте доставляла удовольствие. Как-то, правда, я притащил ночью друзей-поэтов, и мы к утру напились до полнейшего сумасшествия. Помню, как провожал девушку Сашу до дома на метро «Улица Подбельского», как был разбужен милицией на «Юго-Западной», как снова уснул в метро…
Зимой условия работы стали экстремальными. У меня не было тёплой одежды, и я стал приезжать на занятия аспирантской группы в дворницкой форме с надписью на спине «ВАО Преображенский», что выглядело по-панковски и шокировало одногруппниц-карьеристок. На работе теперь я, к счастью, не столько разгружал машины со стройматериалами, сколько пил чай на кухне, скрываясь от Кабанова.
К весне выяснилось, что моя бригада отремонтировала почти всё, что могла — включая контору дирекции Преображенского кладбища. Теперь я приезжал на работу только для того, чтобы поспать у включённого телевизора часов до двух, а потом ехать домой. Потом я перестал приезжать вообще. Самое удивительное, что зарплату мне начисляли ещё примерно полгода, пока в конторе не сменилось руководство. К этому времени меня тошнило от работы ещё больше, чем от аспирантуры.