Группа «Происшествие», бывшая смыслом моей жизни, прекратила своё существование, когда мне исполнилось двадцать два года; просуществовала она шесть лет. Это не могло похоронить меня: просто один жизненный этап сменился другим. С окончанием университета мне требовалось решать совсем другие проблемы. Так что тайм-аут не помешал. С другой стороны, жизнь без музыки была бессмысленной — и потому мучительной.

В те же годы я наконец закончил труды по компьютерному набору всех написанных мной текстов. Все они требовали основательной редактуры: очень уж не дотягивали мои старые песни до новой планки качества. Многие произведения для меня устарели окончательно и бесповоротно. Тем не менее, даже после тщательного отбора выяснилось, что за девяностые годы я написал, по меньшей мере, около трёхсот более-менее удовлетворительных песен, причём пик сочинительства пришёлся на первое время деятельности «Происшествия» в 1994-1996 гг. Доведение этих произведений до идеального состояния стало глобальной творческой задачей, выполнение которой, в итоге, заняло у меня 25 лет. К тому же, я не забросил гитару и постепенно улучшал технику игры, а изучая русскую поэзию, делал какие-то выводы в отношении текстов будущих песен.

В 2001 году на моём горизонте внезапно снова появился Сергей Макаров по прозвищу Стерео — клавишник, принимавший участие в записи альбома «Шпиля» 1994 года «Слово за небом». По своей собственной инициативе в мае 2002 года Сергей создал первый сайт группы «Происшествие». Там были выложены материалы, собранные ещё в 1998 году для четырёхлетия группы — лишь слегка подкорректированные. Этот сайт на долгое время стал единственным для меня напоминанием о прошлом.

Вообще стык тысячелетий стал кризисным временем не только для меня. В это время стали сталкиваться с давлением клубы «первой волны», что привело, в конце концов, к их массовому закрытию — но исчезли не только они. Можно вспомнить радио «Ракурс», работавшее на потрясающей волне энтузиазма с марта 1994 года по декабрь 1997 года. Эту некоммерческую радиостанцию создала команда радио SNC (т.е. Центра Стаса Намина), просуществовавшего и того меньше — полтора года. Радио «Ракурс» было известно тем, что оно не только передавало музыку, но и предлагало программы, рассказывающие с разной степенью компетентности об отечественном и иностранном роке, а также транслировало из своей концертной студии живые концерты различных исполнителей (к примеру, там выступали «Кегли Маугли»). Одним из заметных лиц в этом проекте был лидер группы «Оптимальный вариант» Олег Чилап. Интересно, что радио «Ракурс», несмотря на то, что работало в СВ-диапазоне, занимало пятое место в списке популярности FM-радиостанций. Всё сделанное было безжалостно свёрнуто, и сейчас в Интернете с большим трудом можно найти архивы былых эфиров.

Досталось и Питеру: существовавший с 1991 года клуб «Тамтам» закрылся в 1996 году — ещё раньше московских клубов. К счастью, до этого на его сцене прославились такие группы, как «Последние танки в Париже», «Химера», «Нож для фрау Мюллер» и «Markscheider Kunst». Я не очень их люблю, но сложно отрицать, что именно они сохранили эстетику пост-панка, воплотившуюся позже в творчестве множества других, более молодых коллективов.

Позже, анализируя ситуацию, я понял, что максимум закрытий клубов и распадов групп пришёлся именно на 1998-2002 гг. Столкнувшийся с теми же проблемами Дмитрий Гурыч из группы «Львиная дуля» писал:

Этот состав наголову разбил мои розовые мечты о возможности «случайного» успеха в том пионерском понимании, которое живо в народе до сих пор: тебя, типа, обязательно заметят (по крайней мере есть шанс) и в клубе, надо только, чтобы повезло, надо нарабатывать связи, заниматься уместной саморекламой и прочее. Есть также распространённое мнение, что легче «пробиться», если несколько групп играют в одной обойме, вместе мутят концерты, собирают публику и так далее.

Так вот, все это — полная и бесповоротная чушь! Никто и никогда не будет вами заниматься, если вы — никто в плане известности, а стало быть в смысле привлекательности инвестиций. Что же касается надежд просто «понравиться» — подумайте, что за продюсер такой может прийти в «Р-клуб», скажем, если он в состоянии «отдохнуть» в «Б-2», где просто лучше с точки зрения комфорта и ассортимента? Да и приходят в клуб отдыхать, а не искать таланты. Далее, направление музыки — если оно не популярно, забудьте о всех шансах. Ваш максимум — стилистическая ниша, а не стадионы.

Потом — фестивали. Абсолютно все фестивали делаются по принципу гала-концертов, так что рассчитывать, что тебя заметят там — глупость, потому что таких как ты на фестивале — два десятка и каждый выпендривается изо всех сил. В серьёзные, крупные фесты надо еще попасть, да и они служат только «орденами», которыми можно греметь где-то у спонсоров: участвовали там-то и там-то. Что касается мелких, клубных мероприятий, то они — отстой по определению. Они годятся, чтобы весело провести время в тусовке, выпить в веселой компании, произвести впечатление на какую-нибудь дуру, которую стоит потом увезти домой и трахнуть.

Музыкальный проект может стать профессиональным только в одном случае — если им занимаются профессионалы. То есть, во-первых, надо иметь высококачественную запись, причем не обязательно многих песен. Далее нужна продюсерская помощь, материальная подпитка и всё то прочее, что составляет музыкальный проект в целом. Значит, надо вложить денег, записать качественный материал, а уже потом предлагать его профессионалам — ездить по студиям, музыкальным компаниям, продюсерским центрам. Единственное, что можно получить в клубах и на фестивалях — информация, поэтому надо тусоваться, знакомиться, брать нужные телефоны. Фестивали также могут служить хорошей натурой, если они хорошо организованы и колоритны, поэтому там стоит снимать видео и фотографировать. Более фесты ни на что не годятся, кроме тусований. Клубы же — откровенный тупик.

Вариант «предлагать его профессионалам — ездить по студиям, музыкальным компаниям, продюсерским центрам», насколько мне известно, Гурыч на себе не проверял. В последующие годы я видел, что цель оных «профессионалов» — навариться на музыкантах, желающих славы, чтобы они за деньги заказали рекламу. Причина этого была проста: на самом деле, «стилистической нишей» была вся андеграундная рок-музыка, а «стадионы» предназначались для звёзд первой величины. Для появления условной новой «Мельницы» в нулевые требовался бюджет, гастрольный чёс нон-стоп на несколько лет и плотная ротация на радио (то есть соответствие радио-формату, иначе говоря, попсовость). Трудолюбие вкупе с ограниченными финансами могло привести разве что к уровню «Немного нервно», что всё-таки немного не то.

Алексей Аржанов, один из основателей клуба «Улица Радио», по-своему сформулировал, почему московские клубы девяностых годов так и не смогли удержаться на плаву, несмотря на бешеную популярность и их самих, и рок-музыки:

Изменилась сама система организации концертов. Раньше клубы работали именно как концертные площадки. Основной доход получали с билетов, который делили в проценте с музыкантами. Бар был вторичен. Да и баром-то это назвать сложно, покупались 10 ящиков пива, да бутерброды горячие в микроволновке стругались. Сейчас же наоборот, клубы — это, в сущности, рестораны с музыкой, соответственно, ресторанам не так важно, что именно играет, важно, чтоб народ был, и, желательно, денежный. Плюс к тому, музыкальная жизнь тоже совсем другая была. Я вот как-то нашел подборку афиш клуба «Улица Радио» за 1994-95 гг., где я тогда тусовался и порою работал, так ни одного концерта проходного, за который было бы стыдно и который проводили только и исключительно ради бабла. Все интересные по-своему. И, насколько я знаю, в Москве тогда все рок-клубы так работали — и «Секстон», и «Не бей копытом», и «Алябьев», и, собственно, «Улица Радио» наша… Не было практики вписывать школьный и институтский молодняк, концерт должен был быть неким культурным явлением, пусть и локальным. И нередко, проведя концерт в своем клубе, всей компанией валили, например, в «Секстон», на тамошнее событие. Тогда да, тогда и расклейщики афиш свои были, клубные, и сам клуб был не столько работой, сколько местом тусовки единомышленников.

Но вся эта деятельность примерно в 95-м и стала накрываться. Стали вводить лицензии на торговлю спиртным, прочие разрешительные документы, и всё это стоило денег. И надо было переходить либо на совсем правильный ресторанный бизнес, либо закрываться. А так как большинство первых клубов делалось любителями рок-н-ролла без каких-то особенных вложений, то они из этой системы и вылетели первыми. Какое-то время, порой достаточно продолжительное, еще держались отдельные клубы, прилепившиеся к разным культурным заведениям, но постепенно выдавили и их по разным причинам. Клубный формат, по крайней мере в области живой музыки, окончательно ушел в ресторанный бизнес. Функции первых клубов перешли к отдельным промоутерам. Именно они стали делать то, чем занимались раньше площадки: подбором артистов, рекламой и т.д. Ну а переход на то, что выгодней стало заниматься молодняком, нежели грамотными музыкантами, эта беда уже из другой плоскости…

На тот момент ни Дима, ни Алексей, ни кто-либо ещё не осознавали, что «откровенный тупик» — это вообще весь русский андеграунд. Уже в начале нулевых стремительно нарастало ощущение невостребованности не отдельных стилей, а вообще творческой субкультуры, творческой среды и даже, пожалуй, творческого поколения. В России не просто не было спроса на «музыкальный проект», в России не было спроса на человека вообще. И единственным способом преодолеть ситуацию было — свести свои амбиции к нулю, чтобы не потерять себя как творческую личность. В этом смысле мне, наверное, повезло: пока все болезненно падали со своих вершин, я прекрасно проводил время, потому что, собственно, никуда не успел подняться. При этом с поп-роком ещё довольно долго всё оставалось неплохо — народ активно хавал «Сплин», «Король и шут», «Йорш», Чижа, какие-то похожие на них группы мелькали на подтанцовках. Но кто из нас захотел бы играть такую музыку? Никто.

В 1999 году окончательную черту между андеграундом и поп-роком провело «Наше радио» и учреждённый им фестиваль «Нашествие», имеющие чётко очерченные стандарты — остальным пришлось уйти в андеграунд ещё глубже. Да, на «Нашем радио» охотно продвигали всех звёзд русского рока, включая Летова и Гребенщикова. Но формула успеха для молодых музыкантов предполагала, что их творчество будет беззубым и лишённым всякого намёка на индивидуальность. После десятилетия творческих экспериментов эта стандартизация стала могилой для множества групп. Правда, впоследствии создатель «Нашего радио» Михаил Козырев, якобы, раскаивался в содеянном — но я подозреваю, что это просто была попытка привлечь к себе внимание после того, как ему пришлось эмигрировать, а «Наше радио» окончательно стало государственным. В Интернете прошла волна ответных публикаций на эту тему, из которых пошумела чисто музыковедческая статья Вадима Демидова (в прочих отношениях малоинтересная). Зато свою личную историю поведал мой хороший знакомый, фотограф и бывший уличный музыкант Александр Савельев:

Вижу в сетях волну переосмысления «Нашего радио» — и в фильме Козырева «Немой Рок-н-ролл», и у Вадима Демидова недавно вышла меткая аналитика о том, как «Наше» усреднило наш музыкальный ландшафт. Как свидетелю пришествия, мне есть, что вспомнить.
Конец 90-х, парням нашей компании — примерно по двадцать, мы увлечённо открываем для себя русский рок. Вроде уже пост-перестройка и никаких запретов, многое показывают по телеку, и уже были замечательные «Программа А», «Живьём с Максом», «Антропология»… Но в радиоэфире и вообще в эфире вокруг нам ловить было нечего: там звучал либо западный глянец, либо дикий русский поп и техно.
Я помню это ощущение: ты выходишь на улицу, как инопланетянин; ты понимаешь, что твоя любимая музыка в этом мире не звучит, ей здесь не место. Ты едешь в маршрутке, и тебя тошнит от шансона и «Русского радио». Ты идёшь по городу, и от ларьков у метро и вокзалов доносится вот это всё, чужое и чуждое. И в этом музыкально недружелюбном мире ты ищешь своих, и вопрос «Какую музыку слушаешь?» был среди подростков чуть ли не главным.
Ты понимаешь, что этот нужный и близкий тебе пласт существует, ты переписываешь у знакомых кассету — скажем, альбом Чижа или Сплина, ты приносишь эту кассету друзьям, подбираешь эти песни, поёшь в компании — а всё равно это остаётся каким-то подпольем. Выходишь на улицу и опять понимаешь: в окружающей среде этого напрочь нет.
Поэтому появление «Нашего Радио» стало для нас почти немыслимым чудом, казалось победой добра и просвещения над косностью среды. У нас есть своё рокерское радио, действительно для нас! Значит, нас таких много! Наши любимые песни теперь звучат вот так, открыто и для всех, — мы просто обалдели от этого ощущения.
Когда мы собирались на дружеские квартирные тусовки, «Наше» звучало очень часто и не только фоном. Было зверски интересно: кого из наших фаворитов возьмут в эфир, какие там новые песни, кто там в «Чартовой дюжине»? Вчерашние андеграундные Чиж и Сплин ярко взлетели до статуса народных звёзд. «Наше радио» принесло Земфиру, Мумий Тролля и Океан Ельзи — и мы влюбились. Казалось, что у нашего рока есть не только прекрасное прошлое, но и блестяшее будущее. И что теперь, наконец-то, хорошие-умные-добрые «наши» победят всю окрестную дичь.
И несколько песен оттуда, из тех радио-открытий, я до сих пор ношу близко к сердцу — например, песню Комарова и Борзыкина «Дым, дым, дым – это надолго». Или «Магнитофон» ранних “МультFильмов”, милая ласточка брит-попа, залетевшая в наши края.
Первая эйфория ушла, когда стало понятно, что в «Чартовой дюжине» тоже лидирует какая-то дичь. Оказалось, что выбор большинства рок-фанатов — это «Ария» (пафосная металлическая попса) и КиШ (псевдославянские страшилки для старшеклассников). Когда в горячей ротации появилась группа «Ленинград», оказалось, что и некоторые парни из нашей компании восторженно реагируют именно на это — «Яйца, табак, перегар и щетина!». И я тогда впервые призадумался об особенностях массового вкуса и народного выбора.
На следующей ступеньке отрезвления я понял, что многое достойное в эфир не попадает или попадает крайне редко, в угоду созданному стандарту. В эфире звучал удобный «рочок», но где «Аукцыон» (кроме «Дороги») и «Звуки Му» (кроме пары вещей)? Где «Выход»? Если в эфире постоянный и уже всенародный Чиж, то где Чернецкий? Где весь сибирский панк? Такое ощущение, что этот музыкальный континент для программных директоров «Нашего» не существовал вовсе. Даже Чёрного Лукича не ставили, хотя он был вполне радиоформатен в те годы. Всякие ретроспективные эфиры и передачи о сибирских панках пошли уже сильно позже, уже после смерти всех главных героев.
Огромный пласт честного и экспериментального андеграунда «Наше Радио» просто игнорировало, создавая свой усреднённый формат, которому пытались соответствовать новые «рокеры». В активную ротацию вышел какой-то пивной стёб-рок: тот же «Ленинград» и ранние «Ляписы», и прочие «Хали-гали-паратрупер», и разные как-бы-панки с песнями вроде «Много тёлок и пива».
Чуть ли не эталоном становилось что-то вроде «УмаТурман» — душевно, народно, доступно.
Всё это замешивалось в один ряд с песнями классиков, прекрасно служило фоном под шашлычок и коньячок; хоть для офисных работников, хоть для дальнобойщиков. Как очень верно подмечает Демидов — да, там изредка ставили БГ, но на общем фоне он звучал, как фрик.
Тут можно ещё раз вспомнить «Антропологию» Диброва (Википедия сохранила список гостей программы) и сравнить со списком героев «Нашего», разница очевидна.
И через пару-тройку лет я перестал слушать «Наше» — уж слишком много там стало того, что не отзывалось ни уму, ни сердцу. Возникло ощущение какой-то обманки, подмены — как будто флаг моей любимой музыки захватили какие-то очень усреднённые люди, и из-под этого знамени продолжают транслировать свою усреднённость, как нечто достойное.
Теперь об этом пишут, рефлексируют, пытаются понять — как «Наше радио» повлияло на музыку и культуру страны, и могло ли быть иначе. Сам Михаил Козырев свой фильм начинает со слов: «В каком месте мы не туда свернули? Могла ли музыка что-то изменить?».
И это чертовски сложный вопрос. Можно ли вообще «перепрошить» души человеческие через музыку? Наверно, отчасти можно.
Могло ли коммерческое радио взять на себя просветительскую миссию, воспитывать вкус, продвигать что-то эстетское в ущерб своим рейтингам и популярности?
Не знаю. Думаю, что «Наше Радио» оказалось довольно честным зеркалом, народ выбрал «КиШ», «Арию» и «Ленинград», и вряд ли этот выбор мог быть другим. Когда Козырев говорит о том, что регулярно пытался искать и ставить что-то более интеллектуальное, и всякий раз это отзывалось провалом в рейтингах — я ему верю.
Другое дело, что зеркало не только отражало, но и транслировало на всю страну — и этот упрощённый словарь, и простенький музыкальный язык, и вот эту систему ценностей, в которой этот рочок для мужика/дальнобойщика/офисного тусовщика стоял на первых местах, а всё многомерное и экспериментальное — далеко на втором и третьем плане.
Как бы изменился наш климат, если бы массовое радио активно транслировало «Вежливый отказ» или «Аукцыон» — остаётся только гадать, да что уж теперь гадать. Время массовых радиостанций ушло, «Наше радио» стало последним и в своём роде уникальным зеркалом, больше такого не будет.
P.S. Возможно, «Наше» всё-таки несло просветительскую функцию. Так и подмывает вообразить юного фаната «КиШ», который слушает «Наше» и вдруг натыкается на «Несчастный случай» (самые доступные вещи НС там тоже крутили) — и прозревает, и понимает, и рвёт на себе майку с Горшком. Но почему-то мне такой сюжет кажется фантастическим.

Так ситуация с рок-музыкой впервые стала удобной для государства: теперь и вправду контролировалось почти всё. Тот же Вадим Демидов как-то сказал, что американский и британский прог-рок когда-то появился в ответ на запрос интеллектуальной молодёжи — студентов университетов, которые считали себя элитой и поэтому старались понять сложные формы. В конце 90-х я всё ещё был студентом, и видел, что мои сотоварищи хотели только одного — выжить. Ну а запросы формулировались уж точно не ими — как тогда, так и позже. Лично моё мнение, что советский ресентимент — это очень не случайное явление. Каждое новое поколение оказывалось в ситуации, когда у него нет вообще никаких ресурсов и вставало в очередь на низшую ступеньку карьерной лестницы. Остальные ступени были забиты теми, кто попал туда раньше и уже успел заработать хоть что-то. Вот только тогда у них возникали какие-то духовные запросы — опоздавшие, как минимум, на одно поколение.

Ситуация стала меняться, как и раньше, по причинам, далёким от музыки. После строительства в 1998-2005 годах Третьего транспортного кольца в Москве стали доступными огромные площади в индустриальных районах. Эти дешёвые территории стали забиваться репетиционными базами и крохотными клубами, часто не имевшими ничего, кроме сцены. К концу десятилетия сменилась и конъюнктура: теперь практически любая электрическая рок-группа могла найти себе площадку и собственную крошечную аудиторию. Появились новые фестивали, собиравшие аудиторию из людей совершенно другого поколения — тех, кто родился в конце восьмидесятых и в начале девяностых. Из небытия вышло новое поколение пост-панка — в диапазоне от невнятности («Порнофильмы», «План Ломоносова») до шедевральности ( «Дайте танк!»), плюс несколько сотен менее известных групп. В российской независимой рок-музыке начинался новый исторический период, но в начале двухтысячных в это всё ещё как-то не верилось.