Вскоре после сейшена в Кратово я вдруг очухался, почувствовав, наконец, насколько меня достали психологическая опустошённость и алкоголь. Первой моей реакцией была попытка полностью сменить круг общения. Сделать это оказалось нетрудно: как раз в те дни из-за угрозы вылета из МПГУ мне пришлось перевестись с исторического факультета на первый попавшийся — психологический. К счастью, я быстро адаптировался к новым условиям, а главное, искренне заинтересовался новой специальностью и наукой вообще. Дело оставалось за малым: сдать зимнюю сессию до начала летней. Именно этим я и занимался остаток зимы, ловя то одного, то другого преподавателя. Процесс этот был мало приятен, зато я, готовясь к экзамену по социологии, очень проникся этим предметом и до конца обучения в МПГУ прилично в нём разбирался. Ещё забавной особенностью психфака, которая сразу бросалась в глаза, было то, что практически все парни нашего курса носили длинные волосы. Правда, из них почти никто не имел отношения к рок-движению, это было просто совпадением — но очень воодушевляющим совпадением. Что касается хипповской тусовки, то время излечило раны, и та же хозяйка кратовской дачи Маша Насокина (ныне Авдошина) — снова моя хорошая подруга.
В феврале 1996 года Паша Пичугин попытался воссоединить распавшуюся компанию на концерте в ныне несуществующем арт-кафе «Хамелеон». Клуб этот находился около Селезнёвских бань и представлял собой плохо оборудованную под коммерческие цели столовую. По словам Димы Бебенина из «Лесных клаподастеров», «Помещение арт-кафе было свинчено (вы будете смеяться) из шести строительных вагончиков (два на три) с убранными внутренними перегородками. Площадь сцены, соответственно, равнялась одному из них». Снаружи не было ничего, что указывало бы на клуб, даже вывески — так, обычная бытовка в глубине подворотни.
Этот опыт вряд ли оставил у кого-то радостные воспоминания, так как в течение сейшена нам постоянно высказывали какие-то дурацкие претензии, а пару раз вообще попытались остановить концерт. Самым неприятным в этом было, что такое дерьмовое отношение исходило от арт-директора и звукооператора — людей, которые, казалось бы, наоборот, должны были поддерживать музыкантов… Выступали мы составами трёх проектов: «М. Д. П.», «Высший свет» (его выступление оказалось в итоге самым живым и непосредственным — хоть и не без лажи), «Кама и Князь» (то есть, я плюс вокалистка группы «Дар Крыльев» Галина Левина). После концерта союз раскололся: я с Пашей расстался навсегда, а остальные ребята пошли каждый своей дорогой. Про Каму я долго ничего не слышал, пока в 2025 году не оказалось, что она до сих пор общается с Лизой. Больше всех удивил Лорд: после Бауманки он устроился писать в «Правда.Ру», где стал лютым фанатиком-сталинистом, а в 20-х годах, когда его амплуа вошло в тренд, стал путинским пропагандистом на ТВ. Я уже говорил, что это двоемыслие, сочетавшее свободную любовь и насилие, часто встречалось среди хиппи девяностых годов. Но в случае с Лордом, возможно, сыграло свою роль то, что он был родом из Ташкента, и поэтому так хотел любой ценой обратно в СССР.
Ещё до концерта в «Хамелеоне» было решено собрать «Происшествие» заново. Эту идею положительно воспринял и уже вполне освоившийся в Суздале Гусман, и Лиза Кричевец, оставившая к тому времени «Дар Крыльев». В конце концов, было гораздо лучше исполнять собственный материал, чем, к примеру, песни «Высшего света»… Наскоро порепетировав, мы с радостью возвратились на андеграундную сцену.
Второго марта мы выступили в тульском клубе «Revolution», но эти наши гастроли в городе оказались далеко не такими удачными, как первые. В худших традициях клубного кидалова заведение попыталось нас оставить без гонорара, но с помощью Анархии нам удалось вытащить из них хотя бы деньги на электричку. Кроме состава группы мы с собой потащили подростка-хиппи Дюшу Кротова, которого по приколу представляли всем как администратора группы. Ночёвка в городе тоже получилась экстремальной и незабываемой: Олина подружка Вера со странным прозвищем Декорация поселила нас в маленьком частном доме с выбитыми стёклами, и морозная ночь оказалась тяжёлым испытанием. Пришлось лечь на нескольких спальниках прямо на пол, положив Лизу посередине, чтобы она не замёрзла. Но поспать толком всё равно не удалось: к хозяйке до самого утра кто-нибудь приходил.
Уже буквально следующим вечером, третьего марта мы вышли на сцену московского клуба «Факел», и это был очень хороший концерт. Перед ним мы забились вместе со всей группой поддержки в гримёрку и сделали общий кадр. Кого там только не было! Лихачёв с Мариной, Лорд с будущей женой, Илья Сайтанов, Ольга Багдасарова… Сразу после щелчка затвора в комнату влетел рассерженный Студёный и потребовал, чтобы все «лишние люди» покинули помещение. Впрочем, по ходу выступления «лишние люди» несколько раз поднимались вместе с нами на сцену, помогая исполнить те или иные песни.
После этого началась череда квартирников в самых неожиданных местах и с самыми неожиданными людьми. Один из них был с Сашей Непомнящим, с которым я случайно познакомился за бутылкой портвейна в каком-то арбатском подъезде осенью 1995 года. Организовала его у себя Варя Кротова (Варда). Запомнилось, что аппаратура зверски фонила по совершенно непонятным причинам и даже заземление о батарею не очень помогало. Кто-то предположил, что это воздействие Шуховской телебашни, расположенной рядом. На квартирнике собралось человек шестьдесят-семьдесят, и я думаю, что это был предел вместимости помещения.
Программа, которую мы тогда играли, состояла в основном из свеженаписанной лирики, слишком нашпигованной добрым, разумным и вечным. Чтобы разбавить этот позитив чем-то более бойким, в репертуар постепенно вернули лучшие песни 1995 года — «Нетелефонный разговор», «Меня ломает», «Моё имя Сергей Есенин», «Сиамский кот» и прочие. Гораздо больше стал проявлять себя Гусман, у которого именно тогда появились собственные вокальные номера. Наиболее исполняемой нашей песней того времени, вероятно, была «Кафе Цветы» — образцовая любовная история с хэппи-эндом, написанная мной под впечатлением от хипповских штампов:
Они познакомились в грязном кафе, которое звалось «Цветы»,
Он приезжал туда на мотоцикле, просил огненной воды,
Она наливала ему двойное виски и, бросив на сдачу цент,
Шла вглубь кафе, чтобы мыть посуду, а он закуривал «KENT».
В то же время, наша музыка стала более прилизанной — благодаря стараниям Лизы, которая, в отличие от меня с Гусманом, окончила музыкальную школу по гитаре и потому тщательно придумывала партии для флейты, записывая их нотами. Такая ситуация оказалась удивительно стабильной, что позволило «Происшествию» впервые играть в одном и том же ключе больше полутора лет. Даже одевались мы на все концерты одинаково: в тельняшки и жилеты, и лишь Гусман однажды выпендрился, надев жёлтую кофту а-ля Маяковский. Стабильным оказался также состав: всё это время менялись только перкуссионисты.
Миша Рокитянский по прозвищу Боцман, перкуссионист группы нового созыва, с которым я познакомился в первый же день своего обучения на психологическом факультете, отличался полной аритмией, но очень хотел нас раскрутить. Он без конца рисовал эпатажные афиши, придумывал яркие идеи, рассказывал о нашей группе буквально каждому встречному (особенно встречным девушкам). К нашему второму, весеннему концерту в арт-кафе «Хамелеон» (совместному с «Джаз-оркестром памяти Сальери») Рокитянский поставил себе аккуратный «ирокез» зелёного цвета, отчего наша замдекана, встретив Мишу на факультете, отправила его в парикмахерскую. Кстати, в день концерта руководство клуба снова проявило себя во всей красе, выгнав со сцены сначала нас, а потом «Дж.Ор.П.С.» (в феврале, как я уже говорил, была точно такая же история) — спрашивается, зачем надо было звать? Я зарёкся было вообще приходить туда, но однажды всё-таки отправился — на концерт группы «Кегли Маугли», которые как раз в начале 1996 года с блеском представили публике «Беленькие блюзы». Их концерт, к счастью, обошёлся без эксцессов. Впрочем, если бы что-нибудь произошло, я думаю, люди в клочья разорвали бы тех, кто им помешал бы слушать музыку. Из Наташи шла потрясающая, чистая энергия.
Объективно говоря арт-кафе «Хамелеон» было убогой жральней, не стоящей упоминания, если бы она не стала частью моей личной музыкантской биографии. Благодаря тому, что относительно хороший звук там сочетался с хамством арт-директоров, нам казалось, что это сочетание нормально и для других клубов. Так что, располагая записью наших песен, мы не отнесли её ни в один клуб — отчасти из-за отсутствия в составе барабанщика, отчасти из-за того, что металлюги и байкеры, собиравшиеся в рок-клубах, явно не были нашей публикой. Да и конкурировать с сотнями составов, ждущими своей очереди у сцены, мы не хотели. Я не знаю, что бы для нас изменилось, если бы мы там сыграли наш тогдашний материал — скорее всего, нас бы просто не пустили на сцену во второй раз. А сыграть было где. Как раз тогда первые рок-клубы Москвы находились на высшей точке своего подъёма. Правда, я не был их частым посетителем, но кое-что рассказать могу — или процитировать других.